Тем путём, который мы проложим

Он ненавидел своё отражение. Ему казалось отвратительным собственное лицо, особенно сейчас, с ещё свежими шрамами на щеках и переносице. Раньше их можно было скрывать под одеждой, но теперь это не представлялось возможным. Не ходить же ему с пакетом на голове? До полнолуния оставалось четыре дня. В это время Ремус чувствовал себя особенно подавленно: сдерживать внутреннего зверя становилось значительно тяжелее, и потому он старался избегать чьего-либо общества в этот период. Он мог кому-то навредить, даже оставаясь человеком. Впрочем, Люпин был убежден, что вся человечность уже давно в нем умерла. Он был опасен. Голос профессора Флитвика раздражал как никогда. За окном кружила метель, и чёрные тучи застилали все небо. Светало поздно. Кто вообще придумал проводить занятия в эту чёртову рань? Ремуса преследовало омерзительно навязчивое чувство, будто за ним кто-то наблюдает. Он то и дело озирался по сторонам, не в меру резко дергая головой. Некоторые ученики с непониманием косились на него, но профессор, будто нарочно, на протяжении всего урока не обращал на него ни малейшего внимания. С каждым новым вздохом Люпин ощущал, как нарастает в теле боль, и как тяжело становится фокусировать взгляд. Ему была необходима предельная концентрация, чтобы понимать Флитвика, но ее все равно было недостаточно, чтобы вести конспект. За него писал Сириус. — Бродяга, кто-то смотрит на меня, — у него получилось выдавить это с большим трудом. Горло было напряжено, и звук выходил глухо и рвано. Блэк почти мгновенно вздернул голову и оглядел аудиторию. Он задержал взгляд где-то за спиной Ремуса, раздраженно вздохнув. — Должно быть, тебе кажется, — он наигранно улыбнулся, несильно подтолкнув друга в плечо. — Расслабься. Ремус ему не поверил. Он продолжал рассеянно вертеть головой, но так и не мог поймать ничей взгляд. После урока паранойя только усилилась.  — Ты раздражен сильнее обычного, — Питер уже доел свой завтрак и теперь с волнением глядел на друга, — что стряслось? Ремус убедился, что никто его не подслушивает, и наклонился к самому уху Петтигрю, попутно отодвигая в сторону свою нетронутую порцию. — Я подвожу Дамблдора, Пит, — проговорил он дрожащим голосом и, столкнувшись с непониманием в глазах друга, поспешил добавить. — Я ведь обещал никому не рассказывать, что болен. Уверен, скоро об этом узнает вся школа! Питер смотрел на него с очень странным выражением лица. Это была какая-то смесь снисходительности и осуждения. Чего точно не было в глазах Петтигрю, так это жалости. А Ремусу она была и не нужна. — И кто же, интересно, всем разболтает? — Хвост язвительно выгнул светлые брови. — Мы с парнями, которые стали анимагами, чтобы тебе помогать? Или, может, Грейс, которая, — тут он сделал секундную заминку и прочистил горло, — уважает тебя и дала обещание молчать? У Ремуса щемило сердце. Он был недостоин таких благородных и преданных друзей. Но во всей этой гневно-торжественной тираде Питера было одно но. Одно вопиющее, громадное, чертовски страшное но. — Снейп. Его еще никогда так сильно не трясло. В пустом коридоре никого не было, и тишину утреннего замка нарушало лишь сбитое хриплое дыхание. Нарочито тихое. Он встречал здесь рассвет в последний раз. Гаргульи, грозно возвышающиеся вдоль широкого темного коридора, укоризненно провожали его взглядом, а затем, казалось, корчили гримасы в отвращении, впрочем, на самом же деле они оставались неподвижны. Слабые ноги почти его не слушались, когда он взбирался по закрученной лестнице в директорский кабинет. Его била дрожь, когда тощая рука взметнулась к двери и с почти беззвучным стуком толкнула ее вперед. Комната казалась такой холодной и душной, а стоящий в ней приторно-сладкий тяжелый запах заставлял виски болезненно пульсировать. Директор смотрел на него спокойным ясным взглядом, без капли тревоги или хотя бы намека на волнение. Он сидел за своим столом, сложив руки перед лицом и поблескивая очками-половинками. Почти незаметно он улыбнулся в седую бороду, приглашая мальчика присесть и протягивая ему тарелку с сахарными мышками. — Поешь, и тебе полегчает, — Дамблдор смотрел на него с такой искренней добротой и таким теплом, что на душе становилось еще тоскливее, — или ты к сладкому равнодушен? Люпин молчал. — Я, разумеется, в курсе всего произошедшего, — сердце, бьющееся до этого нездорово быстро, вдруг замерло совсем. Ремус мечтал, чтобы все это было только плохим сном, но это совершенно точно была омерзительная реальность, — и уже провел беседу с мистером Снейпом. Очень подробную, прошу заметить. Ремус с трудом понимал, что говорит ему профессор. В ушах шумело, а в горле совсем пересохло. Он почти не чувствовал своего тела, не управлял им, и с большим усилием соображал. Повисло длительное молчание. Дамблдор, похоже, ожидал ответа от Люпина, но тот по-прежнему молчал, в упор глядя на директора, поминутно сглатывая и моргая часто-часто, чтобы не дать упасть ни одной слезинке. — М-мне так жаль, — едва ли можно было расслышать этот сбитый дрожащий шепот, но Дамблдор смог. Он наклонился ближе к мальчику, опираясь на стол, внимательно заглядывая ему в самую душу. Тут Ремус почувствовал, что обнаженные, натянутые до предела нервы больше не выдерживают. Он заходился в извинениях, лепетал чуть не в горячке, захлебывался слезами и давился собственной ничтожностью, совсем не замечая, как теплая рука поглаживала его по узкой костлявой спине. Голова кружилась и болезненно пульсировала — здесь было слишком шумно. Третьекурсники, впервые собравшиеся в Хогсмид, совсем его не слушали: они постоянно разбегались, громко кричали и создавали настоящий хаос, ориентироваться в котором Ремус физически был не способен. Он с большим трудом подавлял желание прикрикнуть на раздражающих детей и продолжал мягко и чуть натянуто улыбаться, снисходительно уговаривая ребят успокоиться. Ему, как старосте, приходилось неустанно следить за благополучием восхищенных третьекурсников, но справлялся он из ряда вон плохо. Ему помогала Лили, властным тоном выстраивая ребят в колонны и попутно разнимая группку мальчишек с разных факультетов, затеявших настоящее снежковое побоище. Она была, как и всегда, восхитительна, но думать об этом было нельзя. — Тебе стоит сменить очки, если ты не видишь, что я сейчас занята, — гордо задрав носик, Эванс стремительно от них удалялась. Ее провожали как минимум два восхищенных взгляда. Питер, который до этого времени помалкивал, неоднозначно прыснул. — А когда будешь свободна, погуляем? — ответа Джеймс, как и следовало ожидать, не получил, хотя Лили, Люпин был уверен, прекрасно его слышала. Они шли втроем среди детей. Все остальные шестикурсники уже давно гуляли по Хогсмиду, но ни Джеймс, ни Питер оставлять Ремуса на растерзание младших подростков не собирались. — Оставь уже это, — прозвучало вдруг за их спинами. Раздраженный, но не лишенный задора голос заставил Ремуса вздрогнуть и нервно оглянуться через плечо. Никого не было. — Мы же пришли сюда, чтобы хорошо провести время и Лунатику помочь развеяться. На шоу провалов Джеймса Поттера нас никто не приглашал. Мы и так волей-неволей наблюдаем это каждый день. — К сожалению, — Питер, не скрывая улыбки, с усердием кивнул. За их спинами зазвучал приглушенный, будто лающий смех. На душе стало немного теплее. Сириус утратил привилегию посещать Хогсмид в тот момент, когда сбежал от своей полоумной семейки. Никто, разумеется, одобрения на посещение ему не подписал, однако Джеймс с большой радостью одалживал другу мантию-невидимку всякий раз, когда они выбирались в «Три метлы» или «Зонко». Дойдя до Хогсмида, Ремус, наконец, мог расслабиться: третьекурсники стремительно разбежались по деревушке, и оставалось только надеяться, что они услышали время, в которое должны были снова собраться вместе. Теперь, когда миссия старосты была выполнена, Люпин понял, что совершенно не хотел здесь находиться. Ему было так дурно, так паршиво. Хотелось просто лечь в кровать — прямо так, не раздеваясь, — уткнуться лицом в подушку, заснуть и не просыпаться больше никогда, однако кровать была далеко, так же, как и перспектива исцеляющего забвения. Ремус не знал, когда бы он смог нормально поспать. Точно не сейчас, когда до чертового полнолуния оставалось всего два дня. Было невыносимо душно. Громкий смех и звяканье посуды звучали глухо, будто бы из-под воды. В глазах слегка рябило — Ремус с трудом мог сфокусировать взгляд. Запах еды, приторного пива и пота был просто омерзителен, и, Люпину казалось, появись сейчас еще хоть один раздражитель, его бы непременно стошнило прямо на грязный неровный пол. Казалось, все на него смотрели. Всем было интересно, что с ним происходит. От навязчивых мыслей не получалось отвлечься ничем. Ремус почти не вникал разговоры друзей, временами он лишь бросал рассеянную улыбку куда-то мимо них, а затем снова погружался состояние мерзкого транса, болезненной дремоты. Дверь широко распахнулась и с громким стуком ударилась об стену. Это сработало, как триггер: Ремус вскинул голову на шум так резко, но позвонки неприятно защемило. На долю секунды ему очень захотелось, чтобы в паб зашла именно Лили, но эта мысль была сразу же отброшена, как идиотская. В дверях однако и правда стояла девушка, но, к счастью (или к сожалению), это была всего лишь Грейс с несколькими большими пакетами в руках. Она настороженно осмотрела присутствующих и, столкнувшись с Люпином взглядами, зашагала к их столу так спешно, что задела молодую официантку с подносом, полным сливочного пива. — Тебе, видно, черная кошка дорогу перешла? — Джеймс оглянулся на нее и улыбнулся, лукаво блеснув очками. — Чего такая нервная? Сириус тоже усмехнулся, однако ни Ремус, ни Питер радости друзей не разделяли: Хандсман выглядела озадаченно, даже растерянно. Она тяжело дышала, словно до «Трех метел» добиралась бегом, и смотрела на друзей как-то взволнованно, затравленно. — Я видела… Там, у «Дэрвиш и Бэнгз», там Розье, он, — она осеклась на полуслове, наклонилась ближе к столу и продолжила громким шепотом. — Кажется, я видела у него метку! Мародеры переглянулись меж собой, а затем, не сговариваясь, одновременно уставились на Грейс, ожидая продолжения. Краем глаза Ремус видел, как заерзал на стуле Джеймс и как напрягся Сириус. Сам он еще не успел до конца обработать информацию, чтобы испытать какую-либо эмоцию. — Я выходила из «Сладкого королевства», когда его увидела. Он шел, озираясь по сторонам, и я подумала, что тут что-то нечисто, пошла за ним, а он зашел за магазины, а там, — она вновь остановилась, переводя дыхание. Должно быть, механически она потянулась к полупустым кружкам со сливочным пивом и отпила из одной из них. — А там какие-то люди в капюшонах, тихо говорили о чем-то, а потом он рукав закатил, и затем, — она сделала еще глоток, и Ремус с тоской осознал, что это была его кружка, — и затем я себя выдала. У меня же пакетов вон сколько! Что-то задела, должно быть, и они засуетились. Розье вроде бы обернулся, но не знаю, увидел он меня или нет… Повисло непродолжительное молчание. Должно быть, все о чем-то лихорадочно соображали, но Ремус думать не мог. Он с трудом вник в историю Грейс, но анализировать ее сил уже не хватало, и он ждал вердикта друзей. — Это слишком сильное заявление, — Питер подал голос тихо, но уверенно. — Ты не видела метки. И, хотя все факты на лицо, мы не сможем это доказать. — Фактов-то как раз и нет, тут разве что наблюдения, догадки, — Сириус был сосредоточен до такой степени, что меж его бровей образовалась морщинка. — Значит надо докопаться до сути! — Джеймс стукнул кулаком по столу так, что задрожала посуда. — Не волнуйся, Хандсман, тебя он не тронет, мы не позволим, — он взял в руки свою кружку, — и давайте уже наконец покончим с этим! Давайте отстоим за наших друзей! И со всем присущим ему максимализмом Поттер поднял кружку вверх. Сириус и Питер последовали его примеру, и теперь все трое выжидающе смотрели на Ремуса, однако чокнуться ему было нечем. Он перевел взгляд на Грейс, стараясь поймать фокус, но получалось плохо. Хандсман застыла с видом полнейшего ужаса, смотря поочередно то на Люпина, то на его кружку. — Прости, — пискнула она, отставив посуду в сторону и, кажется, зардевшись, — я н-не заметила! Вялая улыбка Ремуса, видимо, мало ее обнадежила, так что, подхватив покрепче пакеты, Хандсман промямлила под нос прощание и поспешила к выходу. — Думаю, ей нужна помощь, — подхватив куртку, Питер поднялся с места. Он улыбался как-то снисходительно и лукаво и даже подмигнул Люпину. — Я провожу ее, встретимся на ужине. Когда дверь за Петтигрю закрылась, Сириус громко усмехнулся. Ремус однако его веселья не разделял. Он не мог понять, какие эмоции испытывал в этот момент, но это точно было что-то паршивое. В кружке почти ничего не осталось, и все же он без капли брезгливости выпил оставшееся содержимое залпом, жалея о том, что это всего лишь сливочное пиво, а не что покрепче. Как бы не храбрились его друзья, Ремус знал, что им было страшно. Колючее чувство вины все сильнее сжимало сердце каждый раз, когда он замечал их настороженные переглядки. Он постоянно пытался их отговорить, вечно твердил, насколько опасна эта афера, но раз за разом сдавался, проигрывал в спорах, позволяя им подвергать себя такой безумной опасности. День икс тянулся мучительно долго. За последние сутки Люпин ничего не ел, почти не спал и едва ли понимал происходящее вокруг. Пустой желудок болезненно сводило, а горло отекло до такой степени, что трудно было дышать. Голова гудела так, словно ему по затылку ударили битой. Удерживать ускользающий призрак сознания становилось все тяжелее. Он сидел на прохудившемся матрасе перекошенной кровати в ненавистной всей душой хижине. Его била дрожь, и приходилось сильнее кутаться в протертое пыльное одеяло. Под скрипящими половицами, как и всегда, были спрятаны одежда, Крововосполняющее зелье и волшебная палочка. На всякий случай. За черными декабрьскими тучами Луну совсем не было видно, но ее коварное присутствие Ремус ощущал каждой клеточкой изнывающего тела. Вдруг горло сдавило, и он конвульсивным рывком наклонился к полу. Закашлялся. Тошнота не отступала, но выходить было нечему, и Люпин просто давился воздухом, издавая мерзкие хрипящие звуки. — Эй, ну ты как? — на тихий голос он обернулся слишком резко, с диким ужасом осматривая темное помещение. В дверях, прижавшись друг к другу, стояли его друзья. Должно быть, Ремус напугал их, потому что внутрь никто проходить не торопился, однако никто и не отступил назад. Он хотел им улыбнуться, приободрить, в очередной раз соврать, что все в порядке, но не мог. Он молчал, опасаясь своего голоса. Неестественный низкий хрип звучал бы просто омерзительно, а у друзей лишь вызвал бы жалость. Сейчас эта жалость вперемешку с нескрываемым ужасом отражалась на их лицах. — Прости, что задержались, — Сириус попытался выдавить усмешку, но звучало это так, будто от нервов у него сорвался голос, — никак не могли обойти Филча. Повисло молчание, нарушаемое лишь скрипом половиц под переминающимися с ноги на ногу друзьями. Первым нарушил тишину Джеймс, уверенным шагом проходя в хижину. Он свернул мантию-невидимку, вложив в нее карту и палочку, и убрал под кровать. За ним на трясущихся ногах поплелся и Питер, но Сириус не сдвигался с места еще около минуты, глубоко дыша и подергивая ногой. Сделав шумный выдох, он улыбнулся почти искренне, подошел к окну и задернул шторы. — Долго еще? — Джеймс сел совсем близко и попытался заглянуть ему в глаза. Успехом попытка не увенчалась. — Пара минут, — Ремусу на мгновение почудилось, что он уже был в состоянии ранить Поттера, и что он действительно хотел это сделать. В ужасе он постарался отшатнуться, но друг не дал. Он обнял Ремуса за плечи и больше ничего не говорил. Время шло чудовищно медленно, и с каждой секундой Люпин все отчетливей ощущал приближающуюся боль. Воздуха катастрофически не хватало, а ледяные костлявые руки уже почти его не слушались. И вот он. Тот самый момент. Все, что Ремус успел сделать — это с силой оттолкнуть от себя Джеймса. И началась агония. Он не видел ничего вокруг себя, не знал, насколько близко друзья. Тело забила неистовая дрожь, и застучали зубы. Он повалился на пол, кусая до крови губу, чтобы не закричать. Кожа словно разрывалась на нем, выпуская ощетинившуюся шерсть, руки вытягивались, будто их тянули на дыбе, росли клыки и впивались прокусанные губы. Спина выгнулась под неестественным углом, причинив неописуемую боль, и Ремус не смог сдержать крика. Громкого, пронзительного, раздирающего горло крика, перерастающего в безумный вой. Он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей ярости. Когда Ремус был ребенком, он очень любил сказки. Захватывающие легенды о мире волшебников часто рассказывал ему на ночь отец, молодой мужчина с блестящими живыми глазами, но больше мальчику нравились истории матери. Эта женщина была далека от мира магии; она была обычным человеком и рассказывала сыну обычные сказки о доблестных рыцарях и их великих подвигах. Когда Ремус был ребенком, он мечтал быть сильным, как Самсон, и смелым, как Геракл. Он представлял себя героем-защитником, грозой всех чудищ и всеобщим любимцем. Он бегал по дому вприпрыжку, размахивая деревянным мечом, и был самым счастливым мальчиком во всем свете. Когда Ремус был ребенком, ему предрекали большое будущее. Он был умен не по годам, интересовался работой отца и рано научился читать. Мать смотрела на него с обожанием и гордостью, а отец мечтательно повторял, что мальчишка, когда подрастет, обязательно станет великим Министром Магии. Когда Ремус был ребенком, он точно знал, что его любят, и позволял себя любить. Он залезал к матери на колени и обнимал ее крепко-крепко, а она улыбалась и целовала его в светлую макушку. Он заливисто смеялся, когда отец брал его ногами кверху и помогал ходить по потолку. Он рос в замечательное время, но помнил об этом лишь по рассказам. Что он помнил хорошо, так это потухшие отцовские глаза и почти полностью поседевшую мать, когда он проснулся после очень странной, проведенной будто в бреду ночи и совершенно не понимал, что случилось неотвратимое. Когда он очнулся, в глаза ударил яркий белый свет. Тело ломило, и кружилась голова, но Ремус ощущал себя значительно лучше. Поморщившись, он попытался сесть на кровати, и через большое усилие ему это удалось. Получилось вдохнуть полной грудью. Все позади. Перебинтованы были только руки, и повреждений на самом деле было совсем немного, а значит, все прошло довольно гладко. В лазарете стояла гробовая тишина, должно быть, он был здесь один. За окном мрачнели тучи, однако солнце стояло уже высоко. Было за полдень. Ремус не имел ни малейшего представления о том, как оказался здесь. Он совершенно не помнил, как пришел в сознание, и кто довел его до лазарета. Вряд ли друзья, ведь никто не должен был знать о том, что они покидали школу ночью, хотя, Люпин был уверен, профессор Дамблдор все равно был об этом прекрасно осведомлен. Ремус терпеливо дождался Мадам Помфри. Молодая женщина засуетилась сразу же, как услышала возню на его кровати. Она поспешила за лекарствами и пообещала заварить чай, а на вопрос «можно ли моим друзьями прийти?» ответила категорическим отказом, правда сразу же смилостивилась и пообещала пригласить их на перемене. Он как раз допивал чуть остывший травяной чай, когда в больничное крыло шумно ввалились ребята. Все они были веселы, хотя и выглядели ужасно измотанными. За это Ремусу было немного совестно. — Ты еще не слышал новость? — Питер подбежал к нему и протянул завернутую в салфетки большую булку. Ремус откусил ее так жадно, словно не ел целый год, совершенно проигнорировав вопрос. — Когда бы он услышал, Хвост? — Сириус улыбался во все тридцать два зуба и выглядел настолько радостным, что, казалось, готов был завилять хвостом, даже не обращаясь в собаку. — Рем, помнишь того парнишку с Рейвенкло, который пропал пару недель назад? Так он нашелся, целый и невредимый! Напуган только, ясное дело. Ремус все еще был слишком занят трапезой, чтобы внимательно вслушиваться, однако новость и правда была замечательной. Правда, вызывала множество вопросов. — А где его нашли? Что с ним было-то? — Нам не сказали, — Джеймс попытался сесть на прикроватную тумбочку, но та сомнительно скрипнула, заставляя его подняться на ноги. — Вообще никаких деталей не рассказывали. Сказали только мол нашли его и домой отправили, к родителям-магглам. Может, профессор Вилкост больше расскажет, раз она все это дело возглавляла. — Как бы то ни было, новость отличная, — улыбнуться получилось искренне, — Дамблдор снова все контролирует, а значит мы снова в безопасности. Надеюсь. Ребята не могли пропускать уроки, потому что это бы вызвало подозрения, так что, спешно распрощавшись, они убежали на трансфигурацию. На нее опаздывать уж точно было никак нельзя. Ремус снова остался один. На тумбочке лежала какая-то книга для легкого чтения. Он полистал ее от силы минуты три, а затем совершенно незаинтересованно отложил. В планы входило еще немного вздремнуть, чтобы восстановить силы окончательно, но в это утро Ремус чувствовал себя бодрее обычного, а потому просто умирал от скуки в пустом лазарете. На следующей перемене друзья почему-то не пришли, вероятно, они, по своему обычаю, сделали что-нибудь очень глупое и теперь слушали выговор от профессора Макгонагалл. Впрочем, дверь все равно с тихим скрипом отворилась, и несмелым шагом в больничное крыло вошел другой посетитель. Переминаясь с ноги на ногу и теребя подол юбки, Грейс неспешно подошла к его кровати. Она будто нарочно смотрела мимо Ремуса, хотя стояла совсем близко. — Я не знаю, слышал ли ты, — сказала она негромко, немного помолчала, а затем, вздохнув, продолжила, — но шоколад ядовит для собак, зато повышает мозговую деятельность человека, так что, — она достала из кармана солидную плитку и положила на тумбочку, — вот. Это было странно, но все же приятно. Она действительно подумала о нем и захотела поддержать. Как трогательно. Он поблагодарил ее с самой лучезарной улыбкой, на которую только был сейчас способен, и Хандсман тоже криво улыбнулась. Ремусу показалось, что через небольшую щель входной двери кто-то наблюдал за ними, но Грейс, похоже, вообще ничего не замечала. Она убрала волосы за уши и неловко сложила руки, а через пару секунд принялась ковырять свои ногти. — Как ты себя чувствуешь? — она спросила это так, словно тянула время или пыталась его отвлечь, но Ремус все равно расценил это, как проявление заботы. — Все прошло неплохо, я думаю, — Люпин слегка подвинулся, приглашая Грейс присесть, но она осталась неподвижна, словно ее ноги вросли в пол. — Ты знаешь, что студент с Рейвенкло нашелся? — Да, ребята мне уже рассказали, — улыбаясь, Ремус посмотрел в окно, немного помолчал и затем снова обернулся к Грейс, впервые за разговор столкнувшись с ней взглядами. Хандсман слегка дернулась и стремительно отвела глаза. — Надеюсь, с ним все будет хорошо. — Да, это точно, — Грейс сказала это очень неразборчиво, и затем снова повисла нелепая тишина. — Ну что ж, — все так же невнятно пробубнила она, — ты поправляйся. А я пойду… Ремус улыбался ей открыто и по-доброму, но Хандсман все равно выглядела скованной. Идя вполоборота, она доковыляла до выхода, помахала напоследок и быстро скрылась за дверью. Люпину показалось, что из-за двери доносился голос Питера, но, скорее всего, ему просто померещилось. Он смотрел на новые рубцы на своих руках, с трудом подавляя желание послать всех к черту и спрыгнуть с башни астрономии. На собственной кровати лежать было куда удобнее, чем на тонких матрасах лазарета. Теплая атмосфера гриффиндорских общежитий чувствовалась сейчас особенно мощно. В спальне было пусто. Джеймс еще не поднимался из гостиной, а где бродил Питер, никто не знал. Только Сириус, демонстративно развалившись на кровати Поттера, изучал полупустую карту. Неспешно Ремус поднялся и подошел к небольшому грязному зеркалу в углу комнаты. Отражение встретило его неприветливым уставшим лицом, исполосованным шрамами. Выглядел он отвратительно. — Ты чего такой кислый? — Сириус, судя по звуку, отложил карту и приподнялся на локтях. — Да выгляжу я потрепанно как-то, — внимательно рассматривая свое длинное лицо, Люпин проигнорировал блэковское «неудивительно» и с ужасом уставился на свои волосы. — Вот черт… Ремус не верил своим глазам, но это были седые волосы. Их было немного, тем более они были почти незаметны на русой челке, но они были, и этот факт его просто обезоружил. Седые волосы в шестнадцать-то лет — нонсенс! — Все нормально? — Сириус стремительно встал с кровати и в два шага очутился около друга. — Что случилось? Покажи. Нехотя Ремус повернулся. Блэк оглядел его прическу, и лицо его на секунду слегка скривилось, но на смену удивлению быстро пришла безмятежность. — Выглядишь солидно, — он хлопнул Люпина по спине и вернулся на кровать. — Мне нравится. Даже не думай о том, что что-то не так. Это почти незаметно и, тем более, совершенно неважно. Подумаешь, седина. Это выглядит даже круто! Ремус опять обернулся к зеркалу. Как же хотелось его разбить, лишь бы больше никогда не видеть это убожество. — Я выгляжу просто нелепо, Сириус. Я неудачник.