Серафим конца времен - Иная история...

Там, где секунду назад бушевала абсолютная пустота после исчезновения Темницы, теперь стоял он. От его безупречной невозмутимости осталась трещина. Лёгкая одышка, едва уловимое напряжение в плечах — первый признак приложенных усилий. Перед ним висел его щит. Но это был не привычный барьер из силы. Это была уже знакомая Юичиро темная субстанция, сконцентрированная в форме древнего, готического башенного щита. Материя по-прежнему казалась живой и вязкой. Именно она приняла на себя все удары… нет, скорее, даже пожирала их, но даже у её ненасытности имелся предел. Щит был исполосован глубокими, дымящимися трещинами. В нескольких местах зияли аккуратные, сквозные отверстия, края которых всё ещё пытались сомкнуться, медленно сочась чёрным, тягучим сиянием. Сквозь эти пробоины можно было разглядеть слегка порванный рукав аристократа и тонкую, почти незаметную нить алой крови, медленно стекавшую по его безупречно белой коже. Не теряя и секунды, Юичиро вновь рванул вперёд. Его тело двигалось с неестественной, рвущей жилы скоростью. На ходу, в рывке, в его руках уже материализовалось оружие: в правой — алая катана, сочащаяся багровым светом, а в левой — серебристый револьвер с причудливой орнаментом на стволе. Пока он сближался, набирая скорость, револьвер в его левой руке не прекращал вести огонь. Пробудившаяся Акоги превратила уже привычный ему револьвер в орудие бесконечного возмездия. Каждый снаряд оставлял в воздухе золотистый след и, достигая цели, взрывался сгустком сжатой жгучего пламени. Они не наносили критического урона, но оглушали и отбрасывали. Золотые вспышки на теле и щите вампира, клубы едкого дыма — впервые за весь бой аристократ слегка дёрнулся, его безупречная защита дала микроскопическую задержку. Он был застигнут врасплох не силой, а наглостью этого непрекращающегося хаоса. Однако адаптация противника была чудовищной. Его движения вновь обрели гипнотическую точность. Он начал ловко, почти с презрением, отводить снаряды точными взмахами сабли и закрываться еще не восстановившимся щитом, не давая им достичь цели. Однако каждый отражённый выстрел всё равно взрывался, заполняя пространство между ними ослепительными вспышками и густым, золотистым смогом, который крал обзор, превращая дистанцию в мерцающий туман взрывов. И в какой-то момент вампиру все это надоело. Не изменившись в лице, он просто прекратил пассивную оборону и шагнул сквозь последний взрыв навстречу Юичиро. Его атака была проста и неотвратима, как падение скалы. Юичиро, движимый лишь чистыми инстинктами, успел поднять катану для парирования. Раздался звук, похожий на лопнувшую струну. Алый клинок, способный резать сталь, распался в облаке красной металлической пыли всего от одного единственного касания клинка аристократа. От оружия в руке Юичиро осталась лишь деформированная гарда. Выругавшись, бывший наследник Хиираги рванул назад, позволив инерции удара унести тело от последующего удара, который разрезал воздух с леденящим свистом. Юичиро отбросил сломанную гарду в сторону и открыл огонь из револьвера, вгоняя снаряды прямо в бреши дымящегося щита. Выиграв себе таким образом едва ли секунду, он материализовывал новое оружие из воздуха — легкое, голубое копья из проклятой энергии. Он использовал его в ближнем бою, нанося короткие, точные удары, которые ломались при первом же контакте с щитом, но вынуждали противника тратить доли секунды на их уничтожение. Это был бой в стиле «сжечь всё, что есть, лишь бы выиграть ещё одно мгновение». Каждое новое оружие жило меньше секунды, но пока Юичиро мог дышать — он продолжал создавать их, отбиваясь то обломками копий, то отбрасывая сломанные гарды, чтобы выхватить новое оружие, возникающие из клубов ало-голубого дыма у его за плечами. В этой напряженной схватке он десятки раз менял стили боя, как кадры на порванной киноплёнке: сначала — взрывная ярость ближнего боя, где алый клинок чертил в воздухе сложные, смертоносные линии. Когда клинок рассыпался в пыль, тут же начиналась симфония огня — непрерывный, оглушительный рёв револьвера, строчащего разрывными снарядами с бешеной скоростью. Потом — дождь копий, материализующихся из воздуха и вонзающихся в землю, в щит, в пространство вокруг вампира, пытаясь сковать его движение. И снова по кругу — меч, уже другой, короткий и яростный. Опять стрельба. Снова копья. Были моменты, когда оружия не оставалось вовсе. Тогда Юичиро кидался вперёд в чистом, отчаянном рукопашном бою. Его тело, усиленное демонами, двигалось с ломаной, хищной грацией, отрабатывая технику Японской Демонической Армии — жестокие, экономичные удары, рассчитанные на разрыв связок и ломание костей, на поражение уязвимых точек, которые у существа уровня аристократа могли и вовсе отсутствовать. Но он бил. Снова и снова. В этой битве он выкладывался на полную. Возможно, впервые с тех самых пор, как в нём проснулась эта проклятая сила. Он не просто боролся за жизнь. Он боролся за будущее, которое видел в смутных, окровавленных осколках своих планов. И сейчас Юичиро понимал: если не подавит этого кровососа сейчас — всё кончено. Конечно, вряд ли его убьют сразу. Скорее, скрутят и отправят через полмира в качестве «подарка» той самой Госпоже. А там… там останется лишь молиться, чтобы эта сумасшедшая убила его быстро. Вот только он понимал — она этого не сделает. По одной простой причине: ему предстояло стать ее игрушкой, трофеем в огромной коллекции, чьи страдания будут длиться вечность. Но даже осознавая все эти ужасные перспективы, Юичиро все равно ничего не мог поделать. Как бы яростно он ни бился, какие бы запретные техники и глубины демонической мощи ни вытаскивал на свет — Вампир всё равно превосходил его. Он превосходил его самой своей природой. Каждое отчаянное усилие Юичиро аристократ парировал с утомительной, почти скучающей лёгкостью. По чистой мощи, по уровню угрозы это существо не просто было наравне с Кроули — оно, казалось, превосходило его. Если Кроули еще тогда казался ему катастрофой, то этот был тихим апокалипсисом, воплощённым в изящной, бесчувственной форме. И против него Юичиро бросал всё, что имел, понимая, что этого всё равно недостаточно. Учитывая всю доступную информацию и холодный, безжалостный анализ, который сейчас проносился в его сознании, дальнейший исход был закономерен и неотвратим. Победа невозможна. Не сейчас. Не с этими силами. Логика, выжженная в уме годами выживания, рисовала три ясных, одинаково чёрных пути. Первый: он банально выдохнется. Таблетки уже догорали синим пламенем в его жилах. И когда это топливо закончится, его настигнет полный, беспомощный коллапс. Он рухнет на колени, и всё будет кончено. Второй: он будет сражается до последнего вздоха, выжмет из своей проклятой сущности всё до капли и окончательно перешагнет через дозволенную черту. Что, в конечном итоге, просто разрушит его. Ядро не выдержит, а демоны внутри вырвутся на свободу, и от Хиираги Юичиро останется лишь дымящаяся оболочка на асфальте и три ликующих призрака. Третий, самый вероятный в этой кровавой арифметике: усталость возьмет свое. Он замешкается на долю секунды, и удар, который он уже не сможет отразить, приведёт его в сознание уже в цепях по дороге в Россию. Поэтому, чтобы избежать всех трёх финалов, нужно было поставить точку. Да, это был акт самой натуральной трусости. Бегство с поля боя. Сама мысль об этом прожигала его гордость белым калёным железом. Снова бежать? От этих ублюдков? После того как он уже раз повернулся к ним спиной? Эта мысль была хуже, чем сама смерть — это было признание абсолютного, унизительного поражение перед лицом врага, который, казалось, даже не считал его достойным противником. Однако Юичиро понимал: другого выхода у него попросту нет. Всё, что он делал сейчас, — это временная отсрочка. Он либо ставит на кон все, что у него есть — саму возможность будущего, либо… отступает. Чтобы сразиться в другой день. На своих условиях. Если, конечно, этот день когда-нибудь наступит. Выбор, как бы не хотелось этого признавать, был только один. И он уже сделал его, пока его тело по инерции метало очередное копье, а разум начинал лихорадочно прокручивать карту местности, ища путь к отступлению, который не стал бы для него и Сакуры дорогой в могилу. Короткая серия блоков, каждый из которых отбрасывал его на шаг назад, позволили Юичиро отступить, создавая желанные метры между ним и вампиром. Время было важнее пространства, а для его задумки требовалась пауза, которую нельзя было вырвать силой. И в этот момент к нему примкнула Сакура. Она встала перед ним чуть боком, приняв низкую, готовую к рывку стойку. Её тело, всё ещё не успевшее залечить свежие раны, стало живым щитом. И эта идиотка была готова ринуться вперёд на верную смерть, если враг сделает хоть шаг. «Дура», — промелькнула в его сознании сухая, колючая мысль. Но где-то под грудью, в окаменевшей от ярости и боли пустоте, что-то дрогнуло. Всколыхнулись те редкие, давно похороненные эмоции, которые, казалось, должны были превратиться в пепел ещё годы назад. Они не были приятными — они были невыносимыми, потому что напоминали ему, что терять ему теперь есть что. Юичиро выпрямился во весь рост, игнорируя пронзающую боль в рёбрах. Он резким движением тыльной стороны ладони смахнул кровь с уголков губ и уставился на вампира грозным взгляд. Это было молчаливое обещание, что счёт между ними ещё не закрыт. Вампир в ответ лишь улыбнулся. Улыбка была изысканной, почти светской, но в её глубине плескалось холодное, безразличное любопытство. Он наслаждался этим спектаклем, зрелищем отчаянной борьбы, как ценитель редкого вина. «Наслаждайся...», — подумал Юичиро, и в его душе загорелось багровое пламя мстительного удовлетворения. — «...пока можешь...» И в этот миг воздух вокруг них словно изменился. Всю округу, от развалин зданий до клубов пыли в небе, быстро окутала глухая, вязкая тишина. Это была не просто тишина, это была физически ощутимая тяжесть, давящая на барабанные перепонки и замедляющая само дыхание. Её почувствовали сразу все: Сакура насторожилась, её взгляд метнулся по сторонам; Вампир перестал улыбаться, его безупречные брови едва заметно сошлись. Никто из них не мог понять источника. Никаких жестов, никаких заклинаний, никакого выброса энергии. Просто мир вокруг внезапно замер, как перед ударом грома. Хотя, конечно, догадка была очевидна. Только один человек в этом аду мог быть инициатором таких перемен. И пока враг пытался проанализировать угрозу, Юичиро внутри себя завершал последние приготовления, собирая волю, остатки энергии и ярость трёх демонов в единую точку невозврата. Это происходило где-то наверху, там, где клубились пепельно-серые облака. Само небо словно содрогнулось. Его тёмное, утренее полотно задрожало, как поверхность воды под невидимым напряжением. Затем оно начало коробиться, искажаться, будто на него надавили изнутри гигантской, невидимой рукой. Возникла рябь — огромные, медленные круги, расходящиеся от невидимого эпицентра. Они сметали облака в стороны, создавая стремительно расширяющуюся пустоту в небесной пелене. Когда чистая, безвоздушная пустота наконец-то образовалась, в самом центре появилось пятно. Крошечное, не больше бейсбольного мяча. Оно было темно-синим, цветом глубинного льда, пронизанным сетью ярких, ядовито-голубых трещин, пульсирующих холодным светом. И оно росло. Стремительно, с пугающей, ненатуральной скоростью, словно вселенная пыталась залатать дыру, но та лишь расширялась. Мячик превратился в тарелку, тарелка — в озеро, а озеро — в зияющую дыру. Всего лишь за считанные секунды некогда крохотное пятно раздулось до размеров небольшого футбольного поля. Оно напоминало огромную синюю опухоль, прилипшую к самой ткани небосвода. Мерцающая изнутри ледяным, безжизненным светом. Края её были неровными, рваными, будто реальность была прорвана изнутри чем-то слишком большим и острым. Оно, казалось, достигло своего пика. Перестало увеличиваться, застыв в виде пугающего, вибрирующего пятна. Но покой его был обманчив. Вся эта таинственная конструкция слегка пульсировала, как огромное, чужеродное сердце. От неё исходил низкочастотный гудящий вой, звук, который не слышали ушами, но ощущали костями и зубами, — гул растягивающегося до предела пространства, готового лопнуть в любой момент. Подобное образование не могло остаться незамеченным. Не только чудовищными размерами, искажающими сам горизонт, не только своей противоестественной, сине-ледяной формой, напоминавшей шрам на лице неба. Его выдавала нарастающая угроза — почти осязаемое давление, которое пригибало к земле, нарастая в геометрической прогрессии с каждым пульсирующим ударом этого небесного сердца. Юичиро не сомневался: в радиусе многих километров вампиры, от Аристократов до простых солдат, испытывали сейчас чистый, животный ужас. Их инстинкты, отточенные веками, должны были выть сиренами в их сознании, требуя бежать, зарыться в землю, скрыться от этого предвестия абсолютной гибели. Это было нечто, чего не предусматривала их бессмертная природа. Сам Юичиро с трудом стоял на ногах. Каждая мышца горела огнём, колени подкашивались, готовые предать в любой момент. Пот, смешанный с пылью и запекшейся кровью, стекал с его лица солёными ручьями. Дыхание было хриплым, сдавленным, каждый вдох обжигал лёгкие. Руки предательски дрожали — от полного, тотального истощения. Он выдохся, выжал себя в этой неравной схватке. А подготовка этого заклинания, этого финального аккорда, попросту добила его. Не преувеличением было сказать, что за «это» он заплатил куском своей души и несколькими годами жизни. Но другого выхода… не было. Его тяжёлый и затуманенный болью взгляд сам собой скользнул по вампиру. И в тот миг все те жертвы, вся эта агония показались ему стоящими уплаченной цены. Хотя бы по одной простой причине: маска безупречного превосходства на лице аристократа впервые дала заметную трещину. Вампир, видимо, почувствовал на себе этот острый, торжествующий взгляд. Он медленно, преодолевая странную скованность, обернулся. Его глаза встретились с глазами Юичиро. И в них не было страха. Но в их ледяной, бездонной глубине на мгновение мелькнуло нечто иное — осознанная, холодная опаска. Понимание, что на доску лёг козырь, против которого нет готового ответа, а правила игры только что изменились самым фундаментальным образом. И этого мимолётного признания, этой едва уловимой трещины было более чем достаточно. Впрочем, уже через секунду ледяная маска вновь обрела целостность. Опаска испарилась, словно её и не было, а на лице аристократа вновь расплылась все та же противная, всеведущая улыбка. — Ты блефуешь, парень, — его голос прозвучал с прежней, невозмутимой уверенностью, перекрывая нарастающий гул сверху. — Эта твоя… игрушка сверху. Ты не используешь ее. Риск слишком велик. Сам подумай. В лучшем случае она разорвет мое тело на части. В худшем, лишит руки. Но на этом все. Я выживу в любом случае, но что насчет остальных? Если я правильно оценил… ее масштаб, то эта штуковина сотрет с лица земли всё в радиусе двухсот метров. — Он сделал театральную паузу, а его взгляд скользнул по Сакуре, по развалинам, где могли прятаться выжившие. — Включая твою розоволосую подружку и всех ненужных свидетелей. Стоит ли оно того? Юичиро в ответ лишь усмехнулся. Потом усмешка переросла в короткий, сдавленный хрип. А затем он рассмеялся. Это был не смех, а надрыв, долгий, пронзительный и откровенно безумный. Такой, каким смеются на краю пропасти или в палате для умалишённых, когда уже не осталось ничего — ни страха, ни надежды, ни даже здравого смысла. Смех человека, для которого понятие «риск» давно превратилось в абстракцию, а «цена» потеряла всякое значение. Когда смех, наконец, утих, сменившись звенящей тишиной, Юичиро вновь поднял взгляд. И в его глазах не осталось ничего, кроме одной-единственной, кристально чистой цели. Ни сомнений, ни колебаний, ни даже ярости в привычном смысле. Только холодная, абсолютная потребность. Убить. Эту. Гребаную. Тварь. Победная улыбка, исказившая его бледное лицо, не имела ничего общего с торжеством. Это был оскал хищника, нашедшего-таки слабину в броне добычи. Медленно, с театральной неспешностью, он поднял правую руку, вытянул её вперёд, прямо в сторону вампира. Пальцы, ещё дрожащие от истощения, сложились в знакомую, детскую форму — пистолет. Указательный палец нацелился точно в центр лба аристократа. — Цена уже уплачена, — прошипел Юичиро, и его голос звучал хрипло, но невероятно чётко в гнетущей тишине. — А стоит ли оно того… Окружающий воздух стал предельно вязким и тяжелым. Сверху обрушился гул — физическая волна давления, которая заставила треснуть остатки асфальта под ногами. Он неумолимо нарастал, заглушая собою всё: вой ветра, скрип металла, и даже стук собственного сердца. Мир неожиданно сузился до этого всепоглощающего, титанического рокота. Огромная синяя «опухоль» в небе забилась в конвульсиях. Трещины на её поверхности, прежде мерцавшие холодным светом, вдруг ожили, превратившись в молнии, разбегающиеся в разные стороны и обрастая новыми, ещё более яркими ответвлениями. Казалось, небесный лёд вот-вот разлетится на осколки. И тогда, из клокочущей, вязкой синевы, начало что-то проступать. Сперва совсем чуть-чуть. Но с каждым вдохом оно прорывалось все больше, демонстрируя себя во всей красе. Это был огромный, синий, неогранённый кристалл, словно его выломали из самой сердцевины ледяной планеты. Вся его поверхность была оплетена чёрными, похожими на вены или на стальные канаты структурами, пульсирующими тёмной энергией. Это не было оружием в привычном смысле. Это было само Копье Разрушения — грубое, первобытное, лишённое всякого изящества, но несущее в себе всю ярость искажённого пространства. И оно было направлено в одну-единственную точку. В светловолосого вампира, чьё лицо наконец-то полностью очистилось от улыбки. Теперь на нём читалось иное — холодный, безэмоциональный анализ неотвратимого. Но что самое странное — он не двигался. Не пытался бежать, не искал укрытия. Он стоял, вросший в землю, завороженно наблюдая, как эта небесная махина готовится обрушить на него само небо. Впрочем, это было только на руку Юичиро. Его губы шевельнулись, и сквозь хрип и грохот прорвалось одна-единственная, едва слышная фраза, полная ледяного торжества и предвкушения конца: — … увидим прямо сейчас. Бум… Его голос был тут же поглощён, разорван и стёрт. Потому что в следующий миг оглушительный гул достиг своего неистового апогея и внезапно оборвался — на смену ему пришёл раздирающий мироздание ВИЗГ рвущейся реальности. И небесное копье рухнуло вниз. Подобно падающей голубой комете, увлекающей за собой весь океан искажённого пространства, сжимая время и свет в одну тонкую линию перед своим ледяным остриём. Туда, где стоял один-единственный, неподвижный аристократ.