Серафим конца времен - Иная история...

Все произошло внезапно. Всего мгновение назад эта наглая «обуза» мирно дрыхла на его плече, даже не подозревая, через что пришлось пройти её вынужденному «защитнику». Сколько сил, времени, драгоценной энергии, а, главное — истощённых нервов он потратил, чтобы не только вытащить её из-под обломков своего же заклинания, но, и чтобы её банально не сожрали в первой же стычке с подземной нечистью. И это в его-то состоянии! С одной рукой, на последнем издыхании, таща на себе этот неподвижный «труп». «Вот уж точно — добрая душа…» — так бы, наверное, сказала ему «мать», омерзительно и добродушно улыбаясь своей ядовитой улыбкой, если бы увидела эту картину. А ведь стойкое желание бросить эту спящую дуреху не раз подбивало Юичиро задуматься над столь заманчивым предложением. Казалось бы, стоило только сбросить лишний «груз» — и всё, нет проблем. Освободишь руки, выиграешь в скорости, в манёвренности. Вот только пользы от этого было мало. Она едва ли с десяток тварей на себя перетянет, пока остальные будут упрямо преследовать его до победного конца. Так что с ней он отступал или уходил бы без неё — роли особо не играло. Исход все равно был бы один — как для него, так и для неё. Жалкая и бесславная смерть в зловонной темноте канализации, вдали от солнца и чужих глаз. Это при условии, конечно, если бы она не очнулась. Но, к его неожиданному везению, эта спящая «принцеска» все-таки соизволила очнуться. Юичиро понял это по едва заметным, но чётким телодвижениям на своём плече. Мышечное напряжение сменилось осознанным контролем, дыхание из глубокого и ровного стало поверхностным и готовым к действию. И уже в следующее мгновение эта нахалка, без единого слова или даже взгляда в его сторону, спокойно и плавно соскользнула с его плеча вниз. Её движение было уверенным, грациозным и лишённым слабости или дезориентации — будто она не приходила в себя после нокаута, а просто слезала с экипажа. Она даже вальяжно потянулась, выгнув спину и раскинув руки, словно только что пробудилась от приятного сна в своей опочивальне, а не от удара, отбросившего её сквозь бетон и землю. И лишь потом, неспешно, будто у неё была целая вечность впереди, она решила оглянуться по сторонам. Её холодный и тяжёлый взгляд скользнул по кольцу окружающих их тварей, по их желтым, горящим глазам, по их сгорбленным, готовым к прыжку позам. И сделала она это с таким безэмоциональным, почти скучающим выражением, будто собравшиеся в этом месте гули были для неё не более, чем предметы декора. Так, несущественная мелочь, грязь под ногтями, не достойная даже минимального внимания, не говоря уже о страхе или оценке угрозы. В её взгляде читалось не презрение — нечто худшее: полное, тотальное игнорирование. Эти десятки голодных ртов, эта смертельная ловушка — всё это было для неё фоновым шумом, мешающим сосредоточиться на чём-то действительно важном. Например, на том, кто этот полуразбитый человек рядом с ней и почему он пахнет её собственной кровью. Сакуре не понадобилось много времени, чтобы вникнуть в суть сложившейся ситуации. Её оценка была молниеносной, холодной и точной. Было видно, что подобные сцены для неё происходят не впервые — весь этот хаос, окружение и смертельная угроза со стороны противника. К такому она успела привыкнуть, возможно, даже пресытиться. Дальше всё произошло за считанные, растянутые секунды. Вот она ещё непринуждённо оглядывается, с ленивым любопытством пытаясь понять, где оказалась и что за жалкий спектакль разворачивается вокруг. Но уже в следующее мгновение от неё повеяло чем-то, что заставило содрогнуться даже пропитанный смертью воздух. Древней, абсолютной и парализующей жаждой крови. Такой сильной и плотной, что её практически можно было пощупать голыми руками или ощутить как металлический привкус на языке. Её красивые и аккуратные алые глаза, до этого тусклые от долгого сна, неожиданно вспыхнули. Они взорвались яркими, кроваво-красными огнями, пылающими на её бледном лице. Это была не просто злоба. Это было пробуждение. Пробуждение куда более совершенной, древней и невероятно могущественной сущности, по сравнению с которой окружающие её уродливые тени и жалкие подделки были пылью, случайно принявшей форму. Саму же Сакуру в буквальном смысле окутало дрожащее алое марево. Оно извивалось и колыхалось вокруг неё, как живое пламя, как аура чистой, концентрированной мощи. Складывалось такое ощущение, что это вовсе не визуальное наваждение, а вполне себе физическая субстанция. Реальная и очень даже смертоносная, способная не слабо так обжечь, а то и вовсе испепелить дотла любого, кто осмелится приблизиться к её источнику. Воздух вокруг неё заколебался, искривился, и даже звуки приглушились, подавленные этой тяжелой, пульсирующей аурой. Вот насколько велика была её истинная сила. И теперь эта пробудившаяся воля Могущественного Существа взирала на стаю голодных тварей не как на угрозу, а как на наглое нарушение тишины, которое нужно немедленно прекратить. Подобной всесокрушающей демонстрации вполне хватило, чтобы начисто отбить у окруживших их тварей всякое желание нападать. Та первобытная ярость, что секунду назад кипела в их стае, схлопнулась, сменившись смесью замешательства, страха и животной осторожности. Даже те немногие, куда более наглые и борзые особи, что всего мгновение назад едва ли не вплотную подошли, готовые броситься в любую секунду, теперь спешно пятились назад. Они трусливо отползали, прижимаясь к земле, и жалко скалили свои ряды кривых зубов в бессильной ответной угрозе. Они яростно шипели, угрожающе скалились, издавали нервный, прерывистый гогот и постоянно кружили на некотором расстоянии, раз за разом предпринимая отчаянные, но робкие попытки подобраться поближе, проверить границы этой новой, невыносимой для них ауры. Но каждый раз всё заканчивалось одинаково. Твари, набравшись «смелости», слегка приближались и тут же, будто натыкаясь на невидимую раскалённую стену, не выдерживали. Колоссальное давление, исходящее от Сакуры, давило на их примитивные умы физически, вызывая панический ужас. Они взвизгивали, отскакивали назад и удирали прочь, позорно скуля, чтобы спрятаться в объятиях привычной и безразличной тьмы. Даже в этих искажённых, неестественных существах всё ещё тлели те немногие и едва уловимые искры — отголоски человеческих инстинктов самосохранения. И теперь, перед лицом абсолютного превосходства, эти искры вспыхивали и брали верх. Инстинкт выживания перекрикивал Голод, злобу и стадный азарт. В конце концов, никто ведь не хотел умирать напрасной смертью — например, просто испариться от одного лишь взгляда чего-то, что находилось на совершенно ином уровне пищевой цепи. А затишье тем временем всё продолжалось. Пускай Сакуре и удалось немного умерить пыл собравшихся тварей демонстрацией собственной, неоспоримой силы, но вот совсем прогнать их — нет. Да и те, судя по всему, всё ещё оставались начеку. Они не спешили ретироваться, растворяясь в своих норах. Вместо этого они методично кружили по окраинам туннеля, сохраняя дистанцию, но не выпуская добычу из виду. Время от времени в темноте сверкали ярко-жёлтые огни их глаз — неподвижные, оценивающие точки, следящие за каждым движением. Они словно выжидали. Выжидали подходящего момента, когда эта розоволосая аномалия прекратит «фонить» сконцентрированной мощью, когда её аура ослабнет или она отвлечётся. Выжидали, когда инстинкт выживания, на мгновение заглушённый страхом, снова уступит место всепоглощающему Голоду. Их терпение было животным, безграничным и коварным. Они знали, что мясо никуда не денется. А огонь, каким бы ярким он ни был, рано или поздно угаснет. И тогда можно будет вновь попытаться, — осторожно, исподтишка, всем скопом, — атаковать этих зазнавшихся кусков плоти, которые посмели чувствовать себя в безопасности. Но, вопреки их смелым ожиданиями, Сакура лишь разогревалась. Она нарочито медленно повертела головой, разминая шею, — жест чистой театральности, сделанным для устрашения, а не из физической необходимости. И затем вовсе перестала себя сдерживать. Она «вдарила». Огромным, сокрушительным выплеском невероятной силы. Всё, что окружало её в радиусе пары метров, попросту снесло. Груды мусора, гниющие останки, лужи воды — всё это взметнулось в воздух и было сметено к стенам с силой урагана. Даже возвышающиеся вокруг бараки не выдержали. Их сначала неслабо так тряхануло первичной ударной волной, заставив скрипеть и стонать все балки. А уже потом, с дробящим, оглушительным треском рвущейся древесины и металла, вжало в стены туннеля, будто гигантская невидимая ладонь прихлопнула их, как карточные домики. Тварям тоже не слабо досталось. Стоило Сакуре как следует «вжарить» новой порцией силы, как сверкающие во тьме жёлтые огни в тот же миг потухли — их носители отпрянули в ужасе. Твари взвыли — панически, жалобно и визгливо, не хуже стаи шуганных дворняг, едва унося ноги от эпицентра этого внезапного апокалипсиса. Оно и не удивительно. Новый выброс был куда сильнее первого. Настолько, что попросту перекорежил невероятным давлением парочку слишком уж наглых тварей, что задержались или оказались ближе остальных. От них не осталось даже внятных останков — лишь тёмные, бесформенные пятна, размазанные по стенам и полу. Другим тоже досталось, но уже в меньшей степени — их отбросило, покалечило и завалило обломками. А вот остальное большинство все-таки успело дать дёру, инстинктивно почуяв губительную волну ещё до того, как она их настигла. Они бежали уже не как охотники, а как затравленная дичь, растворяясь в здешних тенях и проломах, унося с собой память об абсолютном, животном ужасе. Даже когда вокруг уже никого не осталось, — ни жёлтых глаз, ни шорохов, а только звенящая пустота и треск оседающих развалин, — Сакура всё равно какое-то время продолжала поддерживать то сокрушительное «давление» вокруг них. Её тяжёлая и губительная аура всё ещё висела в воздухе, дрожа, как раскалённый асфальт. — Так, на всякий случай, — пробормотала она сквозь зубы, и на её губах заплясала вымученная, почти игривая улыбка. — Чтобы точно отбить у них всякое желание возвращаться. Однако за этой маской холодной уверенности было видно иное — титанический, нечеловеческий труд. Держать такой уровень силы, особенно после пробуждения от тяжёлой травмы, было равносильно тому, чтобы удерживать на весу рухнувшее здание. Уже через пару минут её тело начало сдавать. Сакура едва ли не задыхалась, хватая ртом здешний, вонючий воздух. Ноги, ещё недавно стоявшие непоколебимо, теперь предательски подгибались практически каждую секунду, готовые в любой миг подкоситься и свалить хозяйку на холодный, грязный пол. С её хрупкого, измождённого тела по запачканной, разорванной форме ручьём стекал обильный, солёный пот, заливая и без того влажный, загаженный бетон под ногами. А её некогда уверенная и внушительная фигура благородной аристократки слишком быстро превратилась в жалкое зрелище: в вымученную, уставшую до полусмерти девушку, которая едва не теряла сознание от перенапряжения, держась на ногах лишь за счет упрямой силы воли. Вся её показная мощь испарилась, обнажив ту же уязвимость и истощение, что и у Юичиро, просто пришедшие к ней чуть позже. Теперь они стояли в этом подземном аду на равных — два измождённых, искалеченных хищника, едва держащиеся на ногах, и окружённые не врагами, а последствиями собственной отчаянной бравады. Всё же, вся эта хваленая бравада и монструозная демонстрация подавляющей силы были не более, чем фарсом. Искусной обманкой, ярким и броским блефом, рассчитанным на панику примитивных инстинктов. Прошедший бой не остался без последствий, — ни для Юичиро, ни для самой Сакуры. Полученные раны, сотрясение, истощение — всё это давало о себе знать острой, выжигающей болью и упадком сил, который подтачивал её изнутри. Так что ей в буквальном смысле приходилось «выжимать» из своего истощённого тела последние, жалкие крохи былого могущества, чтобы добиться нужного эффекта и создать иллюзию неиссякаемой мощи. А ведь продержись твари ещё немного… ещё чуть-чуть… и они бы увидели истину. Увидели бы, как эта некогда грозная розоволосая вампирша, обессиленная до дрожи в коленях и уставшая до потери фокуса в глазах, неловко падает вперёд. Как её ловят крепкие, но такие же израненные руки темноволосого парня. Весь её титанический образ рассыпался бы, как карточный домик. К счастью, её "маленький" блеф всё-таки удался. Аура страха сработала, а твари дрогнули первыми.  Это не могло не радовать Сакуру где-то в глубине её сознания, уже плывущего в тумане. Довольная, — или, по крайней мере, испытывающая горькое удовлетворение от того, что её не съели, — она позволила себе расслабиться. Её тело, более не способное сопротивляться гравитации и истощению, обмякло и нашло опору в надёжных и крепких руках Юичиро. Что, конечно же, не очень нравилось самому парню. Его лицо исказила гримаса — смесь раздражения, усталости и понимания, что его снова втянули во что-то нехорошее. Но возражать было уже поздно. Пока он размышлял, эта дуреха вновь потеряла сознание. Её веки сомкнулись, а дыхание стало глубоким и ровным. Она снова оставила его с носом — с беспомощным телом на руках, в разрушенном туннеле, полном потенциальных угроз, и с полным отсутствием каких-либо объяснений или хоть какой-то помощи. Он снова стал ее нянькой и единственной боеспособной единицей в этом нелепом дуэте. Устало вздохнув, Юичиро ничего не оставалось, кроме как грубо закинуть эту идиотку себе на плечо, — теперь уже привычным, отработанным движением, — и направиться дальше.  Вглубь темного, безмолвного туннеля, в сердце пустующего и давно разрушенного человеческого поселения. Оно по-прежнему встречало его унылым и заброшенным видом: скелеты бараков, груды мусора, пятна давно запёкшейся крови. И устаканившейся, гробовой тишиной, которая теперь была ещё глубже и ещё более всепоглощающей. Этой вязкой и практически осязаемой тьмой, которая, казалось, впитывала в себя все звуки, все надежды и все жизни, что когда-то здесь теплились. Пускай Сакура и выиграла для них столь драгоценное время своей отчаянной «постановкой», но надолго его не хватит. Вопрос был не в «если», а в «когда». Неизвестно, через сколько твари отойдут от пережитого ужаса. Будут ли это быстротечные минуты, пока шок не сменится любопытством? Или же всё растянется на продолжительные часы осторожного выжидания? Ясно было только одно: рано или поздно цепкие оковы страха ослабнут. Первобытный ужас испарится, и на его место вернётся то, что было всегда их истинным хозяином — всепожирающий и неутихающий Голод. Он был сильнее инстинкта самосохранения, хитрее страха, упрямее любой осторожности. Даже если все остальные инстинкты будут упрямо твердить иное, будут кричать об опасности. Голод все равно рано или поздно заглушит их. Он приведёт их обратно по их же собственным следам, заставит снова сомкнуть кольцо, и на этот раз — злее, яростнее и, возможно, умнее. И когда это случится, у него уже не будет в запасе второй «возможности». Будет только он, его сломанная рука, его последние силы и беспомощная ноша на плече.  И тьма впереди, которая, возможно, не ведёт никуда, кроме как в другую, такую же ловушку.

***

Юичиро быстро преодолел недавнее место боя. Его ноги, привыкшие к осторожным шагам, теперь заработали иначе. Они заметно прибавили ходу, перейдя с осторожной походки на лёгкий, почти бесшумный бег. Длинный, прямой туннель с редкими завалами спокойно позволял разгуляться, и сдерживать себя парень не стал. Организм, хоть и мучительно медленно, но всё же восстанавливался. Небольшая физическая нагрузка сейчас вряд ли сильно навредит. Скорее, она даже разгоняла кровь, заставляла легкие работать глубже, отодвигая на задний план тупую, изматывающую боль. Правда, со стороны эта самая «нагрузка» выглядела как вполне себе полноценный и стремительный забег. Все-таки, восприятие скорости у Юичиро и обычного человека были разными — его «лёгкий бег» был спринтом для любого нетренированного глаза. Причина столь поспешных действий была вполне очевидна. Его внутреннее чутье настойчиво подсказывало: выигранное Сакурой время отнюдь не долговечно. Оно весьма ограниченно и исчезает с каждой новой секундой. Он ощущал его физически — как крохотные песчинки неумолимо скользят сквозь пальцы и исчезают в непроглядной темноте будущего. И с каждой такой исчезающей песчинкой неумолимо уменьшались их и без того призрачные шансы на благоприятный исход. Любая незначительная заминка, возможное промедление или неожиданная задержка не просто тратили этот песок. Они лихорадочно приближали то, от чего они бежали, — скорую, неминуемую смерть в зубах той самой стаи, которая сейчас, возможно, уже приходила в себя где-то в темноте позади, облизываясь и перешептываясь на языке щелчков и рычаний. Поэтому он бежал. И каждый его шаг по мокрому бетону был попыткой обогнать неотвратимо сужающуюся временную петлю, которая уже начала затягиваться у него на шее. Некогда обжитый, но уже навсегда заброшенный участок туннеля удалось преодолеть уже через пару минут стремительного бега. Мелькающие по сторонам призраки бараков быстро растворились позади, в непроглядной, безразличной тьме. Как, собственно, и останки тех немногих, кто решил дать бой кровожадным тварям. Их судьба осталась позади, как ещё одна мрачная страница в истории этого подземного склепа. Теперь же перед Юичиро предстала новая, грандиозная и жуткая картина. Огромная, рукотворная стена, собранная из всякого подручного хлама: досок, разобранной мебели, рваных металлических листов, дверей. Всё это было беспорядочно сколочено и укреплено несколькими грубыми металлоконструкциями, вбитыми в пол и свод, служившими ей основанием и подпорками. Как он понял, эта стена была последним рубежом, надежной преградой, которая должна была наглухо отгородить людское поселение от заброшенной, неосвоенной части туннеля и населяющих её незваных «гостей». Вот только живущие здесь люди не учли одного простого и трагического факта: эта стена не только отгораживала тварей от них. В момент нападения она стала гигантской ловушкой и непреодолимым препятствием для тех, кто оказался по ту же сторону, что и хищники. Что, собственно, и наблюдал сейчас Юичиро. У подножия и по всей высоте этой импровизированной преграды, вплоть до самого верха, облепив её плотным, многослойным «ковром», лежали десятки обглоданных человеческих тел. Они были изувечены, искалечены клыками и когтями мерзких тварь. Эти несчастные в своём последнем, отчаянном порыве облепили стену, образуя бесполезную пирамиду из бездыханных тел, в тщетной попытке выбраться из образовавшейся ловушки. Они упрямо карабкались друг по другу, цепляясь за щели, за балки, за одежду тех, кто был выше. В слепой, животной надежде хотя бы немного, хотя бы на пару лишних мгновений отсрочить неминуемую гибель, что неустанно кралась за ними по пятам, безжалостно поедая отстающих, слабых и менее проворных. Это была безуспешная и отчаянная борьба, лишённая всякого смысла с самого начала. Стена, призванная защищать, стала их коллективной могилой, монументом панике и обречённости. Теперь она стояла перед Юичиро, как новое препятствие на его собственном пути. Закончив с осмотром погибших беглецов, Юичиро сосредоточил всё своё внимание на самой защитной стене. Та, между прочим, изрядно потрепалась за время, прошедшее с момента катастрофы. Небольшая часть ограждений и навалов успела обвалиться под непосильным грузом мёртвых тел, образовав у подножия хаотичные завалы. Балки и металлоконструкции, некогда прочные, покрылись толстым, рыжим слоем ржавчины, а в щелях между досками и мусором можно было заметить странные образования, похожие на временные гнездовья или кладовые — возможно, сделанные уже самими тварями после разгрома. Впрочем, все эти детали не имели для Юичиро никакого практического интереса. Его взгляд скользил мимо них, выискивая иное. В нескольких местах массивной стены, словно раны на теле исполина, зияли крупные «дыры». Через них завывал гуляющий где-то в дальних туннелях пронизывающий ветер, принося с собой запах сырости, тлена и чего-то отдалённо химического. Большая часть этих проломов, к сожалению, была небольшого размера — результат единичных ударов или слабых мест. Простому человеку точно не протиснуться. Но, к его везению, имелись среди них и такие, что внушали надежду. Бреши шириной и высотой, через которые мог бы пробраться и человек его комплекции, даже с ношей за спиной. Их было совсем немного — две, три от силы. И все они находились выше уровня пола, среди нагромождений балок и телесной пирамиды погибших, что делало подход к ним неудобным и откровенно жутким. Но даже этого количества было вполне достаточно для бывшего наследника Хиираги. Ему не нужна была широкая дорога. Ему нужен был проход. И теперь он его нашёл. Поднимаясь по груде различного старого мусора, — гнилых досок, сухих и ломающихся с хрустом кости под ногами; непонятных и догнивающих останков; тряпья; ржавчини и бог знает что ещё, — Юичиро быстро добрался до выбранной дыры. Её размеры и вправду позволяли спокойно пробраться наружу, а, возможно, и протащить за собой Сакуру. Приблизившись к ней вплотную, бывший наследник Хиираги действовал с методичной осторожностью. Сперва он аккуратно уложил безвольное тело Сакуры рядом с проёмом, прислонив её к относительно устойчивой балке. И лишь после этого сам заглянул в зияющую пробоину. Он не ошибся. Её размеры вполне подходили. Причём, залезь он сюда даже вместе с Сакурой. Правда, для этого пришлось бы немного повозиться, но это была сущая мелочь в сравнении с тем, через что они уже прошли. С этим проблем не должно было возникнуть. Однако Юичиро не спешил. Вместо того чтобы сразу лезть в неизвестность, он чуть пригнулся, приняв устойчивую позу, и внимательно вгляделся в дыру, напрягая собственное зрение до предела. Но даже оно, — в разы острее, чувствительнее и восприимчивее человеческого, — оказалось бессильно. Перед ним была густая, кромешная, почти физическая тьма, властвующая по ту сторону пробоины. Она поглощала свет, форму и саму перспективу. В ней не было ни намёка на очертания, движение или жизнь. Слух тоже не помог. Там царила до омерзения гробовая тишина. Настолько полная, что давила на барабанные перепонки. Лишь изредка её раздирали блуждающие, одинокие порывы ветра, свистящие откуда-то сверху, из невидимых шахт или провалов. Звуки были пустыми и безжизненными. Будто ничего живого там уже и не было. Эта тишина была предупреждением. Она говорила о пространстве, настолько мёртвом и опасном, что даже звук боялся в нём рождаться. И теперь Юичиро стоял на пороге этой тишины, и ему предстояло решить — шагнуть в неё, в эту неизвестность, или остаться здесь, в знакомом, но обречённом на гибель лабиринте. Прождав ещё пару минут, Юичиро так и не заметил ничего подозрительного. Ничего, кроме беспроглядной черноты и вязкой, давящей тишины. Можно было, конечно, только порадоваться такому отсутствию явных угроз. Однако его «житейский» опыт подсказывал ему иное. Подобные ситуации очень часто заканчивались одним и тем же сценарием: «увеселительным» приключением на пятую точку с очень плохим и кровавым концом. Ну не может быть всё так идеально! Не тогда, когда тут совсем недавно побывала целая стая тварей. Логика кричала: если они не здесь, значит, их что-то отсюда выгнало. Или кто-то. Его внутреннее чутьё, что не раз спасал ему жизнь, только подтверждало это мрачное предчувствие. А ему Юичиро доверял уж побольше прочих советчиков. Но даже чувствуя своей нечеловеческой сущностью будущий подвох, предполагая, что там его всё-таки ждёт очередная ловушка, — возможно, даже смертоноснее предыдущей, — Юичиро всё равно не мог не пойти туда. Ведь он стоял перед единственным возможным выбором. В конечном итоге, ему всё равно пришлось бы идти вперёд. Остановиться — значит сдаться усталости и ранам. Вернуться — значит нарваться на стаю, которая уже наверняка оправилась после недавнего потрясения и теперь рыскала по его следам с удвоенной яростью. Обратная дорога теперь попросту не имела смысла.