Серафим конца времен - Иная история...

— Рад, что тебе понравился мой «подарок». Голос демона прозвучал прямо в сознании, будто капающий с клыков яд. Котаро почувствовал, как его собственные губы непроизвольно растягиваются в ответную, чужую улыбку. — Где он? Демон внутри лишь шире улыбнулся, и это ощущение чуждого удовольствия скользнуло по нервам, как ледяное лезвие. — Просто сосредоточься. И тогда ты сможешь почувствовать… отголоски его силы. В дальнейшем разговоре больше не было смысла. Демон сказал всё, что он хотел. Теперь очередь была за ним. И в тот же миг иллюзорный мир, — этот серый, безжизненный слепок туннеля, созданный для их «беседы», — зашатался. Стены, ещё секунду назад казавшиеся монолитными, покрылись густой паутиной трещин. Они росли, разветвлялись с сухим, похожим на хруст костей звуком. И сквозь них, упрямо, ослепительно, начал пробиваться свет — не искусственный, а грубый, живой свет реального мира, пахнущий пылью и сыростью. Некогда остановленное время снова вернуло свой ход. Оно рвануло вперёд с оглушительным грохотом трескающегося и бьющегося стекла — звуком ломающейся иллюзии. Внутренний мир, — клетка для его разума, — неумолимо разрушался, обрушиваясь кусками в небытие, вновь возвращая своего временного владельца обратно в объятия суровой, неоспоримой реальности. Котаро резко распахнул глаза. Резкий, физический удар ощущений обрушился на него. В нос с новой силой ударил знакомый, неприятный запах — застоявшейся воды, гниющих нечистот, ржавчины и плесени. Некогда серый, беззвучный туннель вернул свои былые, унылые краски — грязно-коричневые стены, зеленоватые подтёки, пятна неизвестных происхождений. Окружающее пространство вновь наполнилось звуками: непрерывное, тоскливое журчание воды где-то в коллекторе, редкие, протяжные завывания ветра в вентиляционных шахтах, далёкий, скрежещущий звук трущейся о бетон металлической арматуры. Откуда-то сверху снова что-то осыпалось с мелким, сухим шорохом. Он наконец-то вернулся. Плоть, кости, боль в боку, усталость в мышцах — всё было настоящим, тяжёлым, его. Котаро быстро, с привычной боевой скоростью, огляделся. Картина была почти неизменной. Принцесса по-прежнему находилась на некотором отдалении от основной группы отряда, её силуэт выделялся на фоне мрака. Она что-то негромко, но интенсивно обсуждала по рации, её поза была сосредоточенной, а профиль — резким даже в полутьме. Услышать эти разговоры, как и раньше, было трудно. Расстояние, акустика туннеля, шипение помех… Конечно, если бы он усилил себя за счёт проклятой энергии, то что-то, возможно, и вышло бы разобрать. Уловить обрывки, имена, приказы. Но тратить столь драгоценный, восстанавливаемый с трудом ресурс на подобные мелочи, когда впереди, в этой самой темноте, предстояло важное и смертельное сражение? Это была бы глупость, да и только. Чистейшая расточительность. Шиноа говорила без остановки. Её голос, — нервный и чуть громкий, — заполнял тесное пространство уцелевшей ниши в туннеле. Она заваливала Мицубу всевозможными вопросами, лишь бы не молчать. Как тонко заметил Котаро, это была не просто болтовня. Это была отчаянная терапия. Таким образом она пыталась вытащить подругу из оглушающей тишины шока и боли, разрядить гнетущую, давящую атмосферу, что висела над ними после провала и бегства. Она даже успела усадить Мицубу, превозмогая её слабые протесты, прислонив спиной к холодной стене, чтобы та не тратила силы на то, чтобы стоять. Сама же Мицуба отвечала с явной, тяжёлой неохотой. Её голос был то прерывистым, то срывался на раздражённое повышение тона от смущения и бессилия, то затихал почти до шёпота, когда она зажмуривалась, пытаясь переждать острую волну боли, пробегающую по раздробленной ноге и рёбрам. Впрочем, беседу она всё-таки поддерживала. Отвечала односложно, кивала, иногда хмурилась — но это все равно был контакт. И в этом была маленькая, но важная победа. Пока она отвечала, она не погружалась полностью в свои травмы и в провал миссии. Она держалась. С Кимизуки… пока что без изменений. Он лежал неподвижно, его дыхание было поверхностным и хриплым, лицо — восково-бледным. С одной стороны, это было даже хорошо. Его плохое состояние всё ещё держалось на той зыбкой, опасной отметке «терпимо». Не становилось ни сильно хуже, ни лучше — просто существовало в этом мучительном подвешенном состоянии. Это вселяло какую-никакую, но надежду на лучший исход. Парень упрямо держался, а его воля, пусть и без сознания, всё ещё боролась за каждый вздох, за каждый новый удар сердца. С другой стороны, эта самая отметка «терпимо» висела очень близко к роковой черте. Это был не стабильный уровень, а тихое, медленное скольжение по наклонной. И не было известно, когда оно пересечёт ту самую грань, ознаменовав переход от тяжёлого ранения к необратимому. Каждая минута без помощи была шагом к этой черте. Котаро стоял чуть в стороне, прислонившись к стене, и сделал глубокий вдох, пытаясь усмирить своё взбудораженное сердце. Оно отдавалось в его ушах глухим, гулким эхом, смешиваясь с голосом Шиноа и тихими стонами Мицубы. Его буквально распирало изнутри. Не просто волнением — жгучим, всепоглощающим желанием. Бросить всё. Рвануть вперёд, проигнорировав эту операцию, все хитрые планы и закулисные заговоры старших. В конце концов, его цель, — та самая, ради которой он оказался здесь, — находилась где-то рядом. Возможно, в следующем туннеле, за следующим поворотом. Оставалось лишь найти её — и дело в шляпе. Соблазн был огромен, почти физическим, как зуд под кожей. Но в противовес этим рвущимся наружу, эгоистичным порывам вставали другие, не менее важные ценности. Его товарищи. Его друзья. Те, с кем он провёл не так уж и много времени, но успел свыкнуться, притереться в бою, сдружиться в редкие минуты затишья. Вместе они прошли через не одну трудность, не один адский бой, не одну смертельную передрягу. Их доверие, их спины, прикрытые в схватке, их молчаливое понимание — всё это было реальным, осязаемым и куда более важным, чем любая абстрактная «цель». И бросить их сейчас, в час самой острой нужды… Котаро попросту не мог. Это было не в его правилах. Он стиснул кулаки, чувствуя, как напряжение разрывает его на части: долг перед умершими тянет вперёд, а долг перед живыми, которые стали ему близки, приковывает к этому месту. Он зажмурился, пытаясь найти в этом внутреннем хаосе хоть какую-то точку опоры, хоть какое-то решение, которое не заставит его потом ненавидеть себя. — Какая интересная дилемма, — вновь послышался маслянистый, полный фальшивого веселья голос Наймаро. Самого демона, что удивительно, видно не было — он существовал лишь как давление в висках, как шепот на грани слуха, как искаженное отражение в луже его собственных сомнений. — Месть или товарищи? Враг или друг? Желание или… Совесть?  Последнее слово он произнёс с преувеличенным, язвительным придыханием, будто это было название редкой и смешной болезни. Котаро не ответил. Не потому, что не хотел, а потому что слова застряли где-то в груди, спутанные в тугой, болезненный узел. Он лишь до болезненного скрипа сжал собственные кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Это была ярость бессилия, гнев, направленный не на врага, а на самого себя и на этого внутреннего паразита. — На тебя больно смотреть, — вздохнул демон, и в его голосе прозвучала театральная, отвратительная жалость. — Так и быть, протяну тебе руку помощи. Раз уж ты согласился… — Я не соглашался, — выдавил Котаро сквозь стиснутые зубы. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Впрочем, это нисколько не убедило рогатого сожителя. Убедить его было нельзя — он питался не логикой, а слабостью. — Может быть, себя ты и обманешь, мой глупый, упрямый носитель, — заверещал демон, и его слова звучали не извне, а рождались прямо в сознании Котаро, подменяя его собственные мысли. — Но не меня. Я все прекрасно вижу. Вижу трещины в твоей решимости. Вижу, как ты уже всё решил для себя в глубине души. Просто боишься это признать... Поэтому давай не будем тратить столь драгоценное время, хорошо? Побудь паинькой и просто прими мою помощь, пока предлагаю.  Котаро уже открыл рот, чтобы выкрикнуть новое возражение, но голос предательски дрогнул и замер. Возникло ощущение, будто невидимая, ледяная рука сдавила ему горло, блокируя не только речь, но и саму возможность отрицания. Это был не физический акт, а прямое давление на волю. — А время всё уходит, — словно насмехаясь, продолжал Наймаро, и каждый слог звенел в голове Котаро колокольным звоном обречённости. — мой нерасторопный носитель.  В горле словно застрял раскалённый ком. Дышать стало труднее, каждый вдох обжигал. Всё внутри будто содрогнулось в один миг — не от страха, а от пронзительного, тошнотворного осознания полной зависимости. Хотелось закричать, выругаться, послать этого рогатого ублюдка в самую преисподнюю и отказаться раз и навсегда от его «помощи», которая всегда была лишь утончённой формой порабощения. Вот только… Котаро понимал. Понимал с ледяной, беспощадной ясностью, что иного выхода попросту не было. Жизнь не позволяла усидеть на двух стульях. Чтобы схватить одно, нужно было отпустить другое. А он… он ни в коем случае не собирался отпускать. Ни месть, ставшую смыслом его существования. Ни товарищей, которые были последним, что связывало его с понятием «человечность». Очередная сделка с демоном не предвещала ничего хорошего. Она сулила ещё одну цепь на шею, ещё большее погружение во тьму, из которой, возможно, уже не будет возврата. Но в этой конкретной, сиюминутной ситуации у него попросту не было других вариантов и альтернатив... даже простой иллюзий выбора. Молчание растянулось на три удара сердца, которые отдавались в ушах глухими ударами грома. — Говори… — с трудом выдавил из себя Котаро. Слово вышло тихим, сорванным и полным горькой капитуляции. Но в нём уже не было колебаний. Был приговор, который он вынес себе сам. Наймаро в ответ лишь улыбнулся — широко, торжествующе и отвратительно. По крайней мере, именно так сейчас представлял себе его хищную моську Котаро, чьё воображение уже рисовало эту победоносную гримасу в чёрных тонах. — Усилители… — прошипел демон, и его голос стал вкрадчивым и деловым. — они все ещё при тебе? Рука Котаро инстинктивно полезла к внутреннему карману его потрёпанной военной формы. Пальцы наткнулись на знакомую пластиковую коробочку с шершавой поверхностью. Он схватил её, вытащил наружу и слегка встряхнул. Коробочка ответила ему негромким, сухим стуком нескольких таблеток, перекатывающихся внутри — последнего, отвратительного ресурса. И в тот миг, когда таблетки улеглись на дно, в сознании Котаро словно что-то щёлкнуло. — Подожди, — голос Котаро прозвучал резко, перебивая самого себя. — Ты ведь не хочешь… — …дать таблетки тому умирающему парню, — закончил за него Демон. Голос Наймаро был лишён интонаций и звучал, как чтение инструкции к смертоносному прибору. — Верно. Именно это я и предлагаю. — Ты рехнулся? — Котаро почти зашипел, понизив голос до шёпота, полного ярости. — Они прикончат его! — Не быстрее полученных ран, — парировал Наймаро с ледяной, нечеловеческой логикой. — Давай будем откровенны: сейчас его шансы равны нулю. Но с допингом у него появятся хотя бы какая-та возможность выкарабкаться. Пусть и с риском. Или ты хочешь дожидаться вашей эвакуации? Которая ещё неизвестно, когда придёт и будет ли вообще. С подобным было трудно спорить. И не потому, что демон был прав, а потому, что он бил в самую открытую, гноящуюся рану их положения. Как и говорил этот рогатый циник, с эвакуацией была целая история. Никто ведь и не давал никаких гарантий — спасут их в этом хаосе или забудут, как ещё одну потерянную единицу в сводках. Даже если чудо случится и подмогу удастся вызвать, им всё ещё предстояло собственными, полуразбитыми силами добраться до точки эвакуации, а затем терпеливо ждать, пока спасительный состав пробьётся через завалы и заслоны. Сколько времени это займёт? Минуты? Точно нет. Уйдёт как минимум несколько часов. А за это время только один Бог знает, что может произойти. Повезёт ещё, если их никто не обнаружит. А если враги сядут на хвост? Те же вампиры, почуявшие свежую кровь? Или нагрянут всадники апокалипсиса, сметающие всё на своём пути? Картина была безрадостной. Из всего их отряда технически сражаться могли трое. И это с тем учётом, что кто-то один из этой троицы должен будет прикрывать раненых, пока двое других будут пытаться избавиться от проблем. Не самый лучший расклад. Шансы на выживание в таком случае были крайне, почти математически минимальны. Но даже если, по счастливому стечению обстоятельств, им удастся избежать всех внешних угроз, все эти манёвры упирались в один непреложный фактор — время. А его, между прочим, было крайне мало. И не из-за погони, а по одной простой причине: раненым не становилось лучше. Мицуба ещё могла продержаться. Да, её тело пострадало. Но добраться до точки, пусть и с чужой помощью, и дождаться эвакуации — это был вполне возможный для неё сценарий. Но вот Кимизуки… скорее всего, не вытянет. И это ещё не говоря о пути до самой базы внутри состава, который тоже займёт не один час. За это время Шихо попросту умрёт. Просто тихо истечёт от потери крови, и всё, что от него останется, — это ещё один холодный груз в трюме металлического состава. Но и вариант Наймаро был не менее, а может, и более опасным. И опасность эта крылась не в вампирах или всадниках, а в самих таблетках. Причина была до чудовищного проста: допинг мог попросту добить ослабшего Кимизуки. Всего одна принятая таблетка оказывала на организм эффект, сравнимый с запуском термоядерной реакции в "живом" котелке. Она многократно увеличивала синхронизацию с демоном, вызывая взрывной, неконтролируемый всплеск проклятой энергии. Однако за такие временные возможности приходилось платить чудовищную цену: допинг оказывал сокрушительную нагрузку на сердце, нервную систему, сосуды и, главное, на само ядро носителя. Более того, могли возникнуть и другие побочки: галлюцинации, мышечные спазмы, кровотечения из носа и глаз, а также временный паралич. И если молодой, здоровый и натренированный солдат вполне мог выдержать и нагрузку, и возможные побочки, отделавшись небольшой потерей боеспособности и некоторыми неприятными изменениями в организме… то мог ли сделать подобное раненный, истекающий кровью и находящийся на грани смерти человек? Даже с потенциалом? Крайне сомнительно. Скорее, это попросту добьёт его. Сильнейшая нагрузка на ослабший, почти отказавший организм усугубит и без того критическую ситуацию — сердце может не выдержать первого же скачка давления. А негативные побочки, — то же внутренние кровотечения, — добьют то, что не успеет сделать основное действующее вещество. Это был не шанс. Это была химическая казнь, красиво упакованная в пластиковый блистер. Молчание, нависшее в разрушенном тоннеле, было густым, как кровь, сочащаяся из раны Кимизуки. Каждый хриплый, прерывистый вдох товарища отдавался в ушах Котаро упреком и отсчётом. Идея, что зрела в его сознании, была безумием. Чистым, беспримесным и ведущим в пропасть. Однако… даже в этой токсичной, самоубийственной идее крылась крохотная и ядовитая крупица надежды. Суть была вот в чем: повышение синхронизации с демоном — это не просто всплеск силы вовне. Это симбиоз, пусть и болезненный, пусть и временный. Демоническая сущность, вживляясь в плоть носителя, усиливала всё. Силу. Скорость. Выносливость. И самое главное — регенерацию. Именно она могла спасти Кимизуки. Ускорить естественные процессы тела в десятки раз и залатать разорванные сосуды, сжать края ран, заставить сердце биться с новой, яростной силой. Особенно, когда речь заходила о Черной серии — демонах иного калибра, чьи возможности были в разы выше их более простых, «низших» сородичей. Был ещё один, циничный и прагматичный аргумент в этой возможности. Сам Демон… он вряд ли захочет терять такого перспективного носителя. Не после того, как вкусил свободу действий в этом мире, обрёл проводника для своей воли. Чтобы потом снова «собирать» пыль в каком-нибудь подземном оружейном комплексе или в заброшенном святилище, в вечном ожидании нового, такого же «удачливого» искателя приключений? Уж точно нет. Котаро уже чувствовал на себе внимание той сущности — не любопытство, а заинтересованность собственника. Зная натуру рогатых, они цеплялись за свой шанс с невероятной жадностью. Так что, оба варианта, — бездействие и одержимость, — имели одинаковые, пускай и призрачные шансы как спасти, так и убить Кимизуки. Разница была лишь в механизме и в цене. Один путь — медленная и тихая гибель от потери крови на руках у товарищей. Другой — стремительная и яркая агония, которая могла либо выжечь болезнь, либо обратить в пепел больного. Какой из них окажется менее болезненным и жестоким? Это был вопрос не к логике, а к совести. И именно эта ноша, — решать судьбу человека, который стал ему небезразличен, — давила на Котаро сильнее любой физической усталости. В одиночку такое бремя нести он не желал и, пожалуй, не мог. Это был приговор, и выносить его следовало коллективно, даже если присяжными были такие же измотанные, раненые и напуганные люди, как и он сам.

***

— Нет. — в который раз упрямо заявила принцесса, дослушав очередные, уже набившие оскомину доводы Котаро. Её голос был сухим и окончательным, словно она не произносила слово, а забивала гвоздь. — Это исключено. Усилитель попросту убьёт его. — А у тебя есть варианты получше? — Котаро начинал закипать. Его сжатые кулаки дрожали от бессильной ярости. — Ну так, давай, выкладывай! — он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья, только гневная ирония. — Я с радостью послушаю их. Шизука не дрогнула. Она сделала шаг вперёд, закрывая собой пространство между Котаро и лежащим Шихо, и оказалась вплотную к брюнету, подняв голову. Её глаза, обычно холодные, теперь пылали почти что осязаемым злым огнём. — Мы. Дождёмся. Эвакуации… — выдавила она пословно, и каждое слово падало, как удар молотом. Её аура, обычно сдержанная и невидимая, взорвалась вокруг неё, став тяжёлой и осязаемой субстанцией, похожей на дрожащее оранжевое марево, наполненное угрозой и древней силой. Воздух загустел, стало тяжело дышать. Принцесса смотрела на Котаро взглядом, который, казалось, мог не прожечь, а стереть его с лица земли. Впрочем, Котаро таким было не пронять. Ему было глубоко плевать как на её угрозы, так и на её хотелки. Она ему никто. Ни командир, ни наставник, даже не союзник в полном смысле этого слова. Поэтому он отвечал ей прямо: его собственный взгляд стал таким же твёрдым и безжалостным, как у "собеседницы. Он не отступил ни на миллиметр, продолжая стоять на своём посреди этого сгустившегося давления. — Сколько? — в лоб, резко и без церемоний, спросил парень, заглядывая прямо в её пылающие, недовольные глаза. — Час? Два? Да за это время… — Хватит. — голос Шиноа прозвучал резко, но без истерики, как лезвие, разрезающее верёвку. Она быстро вклинилась между ними, упёршись ладонями в их груди и отодвигая в разные стороны с силой, которой от её хрупкой фигуры не ожидали. — Не забывайте, где мы находимся. Наступила короткая пауза, нарушаемая только тяжёлым дыханием Котаро и едва слышным шипением ауры Шизуки, которая медленно угасала, но не исчезала полностью. — Ну а ты, Шиноа? — решил обратиться Котаро к командиру отряда, переводя на неё взгляд, полный отчаянной надежды. В отличие от одной упрямой особы, эта девушка внушала куда больше доверия. Она хотя бы думала, а не просто запрещала. Шиноа ответила не сразу. Она отступила на шаг, её лицо стало сосредоточенным. Девушка серьёзно задумалась, её внутренний взор взвешивал все «за» и «против» этой сумасшедшей авантюры. Её глаза пару раз украдкой скользнули к слишком уж бледному, почти прозрачному лицу Кимизуки. Его состояние было катастрофическим и с каждой минутой становилось только хуже. То, что он ещё дышал, можно было уже считать настоящим чудом. Вот только один Бог знает, на чём именно он держится: на последних крохах чистой силы воли; на постоянной, изматывающей помощи его Демона, сжигающего его изнутри за эту поддержку; или на простом, животном и банальном желании выжить, которое уже почти погасло в его потухшем взгляде. И только позже, спустя целую вечность напряжённых раздумий, Шиноа выдала своё решение. Её голос прозвучал тихо, но с непоколебимой чёткостью, перекрывая всё: — Думаю, нам стоит рискнуть. Шизука лишь цыкнула языком; звук был громким и презрительным в тишине. Она демонстративно повернулась к остальным спиной, её плечи были напряжены. Этим простым, но красноречивым жестом она выразила всё своё отношение — и к данной затее, и к тем, кто решил её поддержать. Её молчание было громче любого крика. Зато Котаро заметно приободрился. Он облегчённо выдохнул, будто сбросил с плеч тонну камней томительного ожидания. Уголки его губ дрогнули в слабой, но искренней улыбке. Всё же, не зря он считал Шиноа умной и понимающей девушкой, в отличие от кое-кого… — Что скажешь, Мицуба-тян? — перевела дух и обратилась командир отряда к раненой девушке, которая молча наблюдала за спором, прислонившись к стене. Блондинка медленно перевела усталый, затуманенный болью взгляд с лиц товарищей на бледное лицо Шихо. Она смотрела долго, оценивая не как солдат, а как человек, видевший много смертей и много отчаянных попыток их избежать. — Не знаю, — наконец выдохнула она, и её голос был хриплым от усталости и, возможно, от внутренней борьбы. — Усилители… они и вправду могут спасти его. Но могут и убить. Причём самым болезненным способом. — При этом упоминании она болезненно поморщилась, её рука инстинктивно потянулась к собственной, ещё не зажившей ране. Она замолчала, собирая мысли, а потом добавила тише, глядя в пол: — Да и эвакуация… ничего нам не даст. Как и говорил Котаро, он может попросту не дотянуть до неё. Поэтому… я не знаю. Не знаю, какой из этих проклятых вариантов хоть на йоту повысит шансы его спасти. Повисло напряжённое молчание. Оно заполнило подземный туннель, стало тяжёлым, как свинец. В нём было признание безысходности, глубокое расхождение во взглядах и страх — страх принять решение, которое может стать для их товарища или спасением, или последним приговором. Они стояли на распутье, и каждая дорога вела во тьму. Оставалось только решить, в какую именно тьму они пойдут вместе с ним. Сам воздух будто бы пропитался аурой бессилия и уныния. Впрочем, их можно было понять. Не каждый хотел брать на себя подобную ответственность — ответственность за решение, которое могло в следующие минуты привести либо к спасению, либо к кровавой развязке. Они мысленно и лихорадочно перебирали возможные альтернативы, искали хоть какую-то лазейку, ещё не рассмотренный путь. Но внутренне все прекрасно понимали жестокую истину. Тут попросту не было других альтернатив. Котаро стоял, вжавшись спиной в шершавую стену. Он сжал собственные кулаки до болезненного скрипа, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Ожидание убивало изнутри похуже всякой пытки. Каждая секунда тишины резала нервы острее ножа. Его инстинкты, его всё ещё бушующая от недавней одержимости кровь так и подбивали ринуться вперёд, начать уже хоть что-то делать — драться, бежать или даже кричать, только бы не это невыносимое бездействие. Однако головой он понимал: спешка сейчас могла дорого обойтись. Лишь спустя почти целую минуту томительного ожидания Хиираги Шиноа, до этого момента стоявшая молча и всматривавшаяся в темноту впереди, медленно обернулась к ним. Её лицо было бледным, но твёрдым, в глазах горел не страх, а холодная, отточенная решимость. Она посмотрела на каждого, будто взвешивая их готовность, и её голос, — тихий, но не допускающий возражений, — разрезал гнетущую тишину: — Давайте рискнём.