Серафим конца времен - Иная история...

В этих двух словах не было бравады или показной смелости. Не было и глупой, слепой надежды. Это было признание реальности, холодное и безоговорочное, как приговор. Это был выбор стороны в той единственной битве, что у них оставалась, — за ещё один шанс, за ещё несколько минут жизни для товарища. Ответом ей послужило всеобщее, тяжёлое молчание. Оно было красноречивее любых слов. И если в чьих-то глазах и мелькнуло «против», тот попросту не стал озвучивать этого. Что толку? Большинство было согласно, а одно-единственное возражение в такой ситуации мало что меняло, кроме как сеяло лишний раздор. Они были в одной лодке, и теперь им предстояло грести в одну сторону, даже если вода под ней была тёмной и неведомой. Взять на себя это тяжёлое бремя решила Шиноа. Пускай среди отряда и нашлись бы добровольцы, однако представительница рода Хиираги твёрдо не желала перекладывать эту смертельную ответственность на кого-то другого. Она аргументировала это просто: именно она — командир. Именно ей должен выпасть этот тяжёлый, неблагодарный шаг. И именно она должна взять на себя все возможные последствия, будь то чудественное выздоровления или необратимая смерть, упреки совести или немая благодарность в глазах умирающего. Приблизившись к бледному, едва дышащему Кимизуки, она опустилась на колени. Её движения были чёткими, почти ритуальными. Шиноа забралась во внутренний карман потрёпанного мундира, и её пальцы, не дрогнув ни разу, нащупали и вытащили обнаруженный предмет. Как и ожидалось, им оказалась небольшая пластиковая коробочка. Плоская и компактная, она удобно лежала в её ладони, будто специально созданная для того, чтобы её скрывать. Её прозрачная лицевая сторона открывала взгляду таблетки внутри — матово-белые, невзрачные, таящие в себе целый спектр адских возможностей. Шиноа ловко, одним движением отщёлкнула герметичную крышку, чуть встряхнув коробочку. Таблетка послушно упала на её раскрытую, чуть влажную от напряжения ладонь. Она лежала там, крошечная и чудовищно тяжелая одновременно. Затем тихо, почти шёпотом позвала Шихо по имени. В её голосе была тень надежды — а вдруг он придет в себя, вдруг не придётся этого делать? Но, к её сожалению, ответа не последовало. Лишь тихий, бессвязный стон вырвался из его пересохших губ, да веки слабо дрогнули. Сознание было где-то далеко, за гранью боли. Она осторожно приоткрыла рот товарищу, её пальцы касались его холодной кожи. Осторожно вложила туда таблетку, почувствовав подушечками пальцев шершавую поверхность пилюли. Затем достала из своего снаряжения небольшую металлическую фляжку, открутила крышку и влила ему в приоткрытый рот небольшую, точно отмеренную порцию тёплой воды. И тут же закрыла ему рот рукой, мягко, но не позволяя выплюнуть. Сперва Шихо инстинктивно и слабо посопротивлялся. Его тело вздрогнуло в спазме отвержения. Но затем рефлекс взял своё — горло сглотнуло. Вода увлекла за собой таблетку вниз, в темноту, навстречу химическому пожару, который она должна была разжечь в его крови. Всё было сделано. Шиноа отодвинулась, вытерла руку о борт мундира. Её лицо было каменной маской, но в глубине глаз колыхалось что-то тёмное и беспокойное. Она спрятала коробочку обратно в карман формы, как бы возвращая ее обратно на место. Теперь им оставалось только ждать. Ждать, пока Усилитель не совершит своё дело — исцелит или добьёт. Тишина вокруг стала ещё громче, ещё тяжелее, наполненная призрачным гулом отсчитываемых секунд и тяжёлым дыханием тех, кто только что подписал кровавую сделку со своей же совестью. Они стояли вокруг, не глядя друг на друга, прислушиваясь к каждому хрипу, каждому шевелению Шихо, в то время как яд (или лекарство?) начинал свой тихий, невидимый путь по его жилам. Где-то через 10-15 секунд после проглатывания таблетки появились первые, тревожные симптомы. Дыхание Кимизуки, до этого ровное и поверхностное, неожиданно участилось, превратившись в частые, неглубокие всхлипы. Его лоб, прежде бледный и холодный, покрылся мелкой испариной — капельками пота, холодными, как роса на надгробии. Затем послышались первые звуки — сдавленные и хриплые стоны, вырывающиеся сквозь стиснутые зубы. Лицо Шихо резко исказилось, черты сползли в гримасу чистой, немой агонии. И по его бледной, почти прозрачной коже целой россыпью растянулись тёмные, пульсирующие вены. Они были неестественно чёткими, будто под кожу вплели сеть из чёрного шнура, и пульсировали в такт нарастающему, бешеному сердцебиению, которое стало отдаваться в тишине туннеля глухими, учащёнными ударами. Усилитель начал действовать. И он не просто давал силу — он вскрывал шлюзы, выпуская наружу всё, что тело и душа пытались сдерживать: боль, яд проклятия и остаточную демоническую энергию. Симптомы набирали силу с пугающей скоростью, ухудшая и без того дерьмовую ситуацию до состояния катастрофы. А в какой-то момент тело Шихо и вовсе неожиданно вздрогнуло — не просто дёрнулось, а выгнулось дугой, будто его поразило разрядом высоковольтного электрического тока. Мышечный спазм был таким сильным, что его оторвало от стены, и он свалился на бок на холодный бетонный пол, где тут же забился в неконтролируемых, хаотичных конвульсиях. Со стороны это выглядело жутко и беспомощно — как эпилептический припадок, помноженный на силу, превосходящую человеческую. Его тело дёргалось, билось об пол, руки и ноги выписывали резкие, ломаные движения. Звуки, которые он издавал, были уже не стонами, а гортанным, животным рычанием. Котаро среагировал первым. Его собственное измождение отступило перед адреналином и долгом. Брюнет почти мгновенно взял себя в руки и сорвался с места. Он преодолел расстояние за пару быстрых шагов и оказался рядом с дергающимся товарищем, припав на колени. — Держите его! — его голос прозвучал резко, почти как команда... больше для себя, чем для других. Он прижал Шихо к полу, навалившись всем своим весом, пытаясь обездвижить бьющееся в конвульсиях тело. Вот только это практически ничего не изменило. Физические возможности Кимизуки, пускай он и был сильно ослаблен ранами и кровопотерей, заметно и чудовищно усилились за эти короткие секунды действия усилителя. Настолько, что по сырой, неконтролируемой силе он сейчас превосходил Котаро в разы. Мускулы Шихо напрягались стальными жгутами, и каждый рывок был мощным и почти сокрушительным. Брюнету приходилось выкладываться на полную, упираясь из последних сил, только чтобы хоть как-то удержать того на месте, не дать ему разбить голову о бетон или вывернуть себе суставы. Следом, но уже с небольшим запозданием, подключилась и Шиноа. Её лицо было бледным от ужаса, но движения — чёткими и решительными. Она прижалась с другой стороны, пытаясь зафиксировать его дёргающиеся ноги. Но даже вдвоём, используя весь свой вес и силу, они с большим трудом могли удержать Шихо на месте. Скорее, это было даже не удержание, а отчаянная борьба с человеческим телом, превратившимся в живую, бьющуюся ловушку. Каждый рывок угрожал вырвать его из их хватки, и каждый такой рывок отнимал у них последние капли сил. А состояние Кимизуки тем временем стремительно ухудшалось прямо на глазах. Он рычал уже не от боли, а от чего-то другого — от ярости, от отчаяния, от чувства, как его пожирает что-то изнутри. Кожа, прежде просто бледная, теперь покрылась уродливым, чернильно-чёрным цветом. Это были не синяки — это было проклятие, выходящее на поверхность. Очередное, страшное следствие действия усилителя и резко возросшего пагубного влияния демонической скверны, что таилась в его крови. И эта чёрная чума не стояла на месте. Она медленно, не спеша, но неумолимо продолжала расползаться, покрывая всё новые и новые, чистые участки кожи. Она ползла по его шее, заползала под разорванную одежду на груди, поднималась к вискам. Словно живая, страшная болезнь, стремящаяся поглотить своего едва живого, отчаянно сопротивляющегося носителя. Воздух вокруг него стал тяжёлым, горьким на вкус, пахнущим кровью и тлением. Они держали уже не просто друга. Они держали бомбу замедленного действия, которая вот-вот могла взорваться — и неизвестно, что останется от Шихо после этого, и достаточно ли будет их самих. — Давай же, Кимизуки… борись… — голос Котаро был сдавленным, хриплым от напряжения. Он продолжал крепко удерживать извивающееся тело друга, прижимая его к холодному полу. Чувствовал, как под ладонями бьётся лихорадочный и неровный пульс. — Борись, засра… Но ответом ему стал не стон и не хрип. Болезненный, раздирающий горло крик, вырвавшийся из самой глубины искалеченной глотки Шихо. Крик был полон такой мучительной, животной боли, что казалось, он резал не воздух, а саму ткань реальности. Котаро плотно сжал зубы, зажмурился и отвёл взгляд в сторону, будто от физического удара. Оглушительность этого звука была вторичной. Главной проблемой стало то, что и без того проблемное сопротивление Шихо взорвалось с новой, чудовищной силой. Словно где-то внутри лопнула последняя цепь, сдерживающая боль. Тело розоволосого выгнулось в немыслимой, судорожной дуге, а затем рвануло с силой, заставшей двух товарищей врасплох. Котаро даже среагировать толком не успел. Он лишь увидел мелькнувшее в полутьме запястье… и тут же резкий, глухой удар обрушился на его левый бок, чуть ниже рёбер. Силы Шихо явно не жалел — удар был сокрушительным. У брюнета попросту выбило весь воздух из легких с хриплым, беззвучным выдохом. Острая боль мгновенно пронзила его бок, а инерция мгновенно отбросила в сторону. Он врезался в шершавую бетонную стену плечом и головой, и на миг в глазах вспыхнули звёзды. Шиноа повезло куда больше. Её рефлексы, отточенные годами, сработали быстрее разума. Она успела пригнуться в самый последний момент, инстинктивно уходя от линии атаки. Размашистый удар Шихо со свистом разорвал воздух всего в паре дюймов над её головой, взлохматив длинные волосы и оставив после себя струйку ледяного ветра. Она откатилась назад, её глаза, широкие от адреналина и шока, не отрывались от конвульсирующего товарища. С трудом поднявшись на ноги, Котаро оперся окровавленной ладонью о стену, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. Сплюнул — на грязный пол упал небольшой и тёмный сгусток крови, смешанный со слюной. Он вытер губы тыльной стороной рукава формы, оставив на ткани багровый мазок. Левый бок ужасно болел. Каждое, даже самое крохотное движение, каждый вдох заставляли парня едва ли не выть зверем от острой, рвущей боли, которая, казалось, прошивала его насквозь. Досталось ему прилично. Под рукой он чувствовал неестественную податливость — возможно, даже пару рёбер сломало. Однако это ни шло ни в какое сравнение с тем, что сейчас переживал Кимизуки. Хватало лишь одного взгляда на этого «засранца», чтобы понять: тот находился в самом настоящем аду. Его лицо было искажено гримасой нечеловеческих страданий, глаза закатились. Тело билось в неконтролируемых судорогах, а из груди вырывались хриплые, прерывистые звуки, уже не похожие на человеческие. Поэтому, стиснув зубы так, что казалось, они вот-вот треснут, Котаро поплёлся вперёд. Шаг был мучительным, а каждое движение отдавалось новой волной агонии в боку. Но он добрался до дергающегося тела товарища и снова припал к нему, вновь прижимая того к полу всем своим весом. И, в отличие от прошлого раза, не забыл позаботиться о руках розоволосого — он грубо, но эффективно заломал их за спину Шихо, лишая возможности нанести новый удар. Шиноа тем временем также прилагала все имеющиеся силы. Она прижалась с другой стороны, помогая Котаро удерживать бьющееся тело, а её пальцы впивались в плечо Шихо, пытаясь хоть как-то стабилизировать его. При этом, командир отряда неотрывно наблюдала за физическим состоянием Кимизуки. Её острый взгляд скользил по его измученному, покрытому потом лицу, выискивая признаки потери сознания, изменения цвета кожи... чего угодно, что могло бы подсказать, как помочь. Она готова была отреагировать на любые изменения… если те, конечно же, будут ей по силам. Остальные члены отряда находились неподалёку, создавая нервное и напряжённое полукольцо вокруг этой сцены борьбы и боли. Мицуба какое-то время беспомощно наблюдала, её пальцы впивались в рукава собственного мундира, а в глазах стоял немой ужас. Она видела, как содрогается тело Кимизуки, как искривляется его лицо от нечеловеческой боли, слышала сдавленные хрипы, которые были страшнее любых криков. Её собственная воля была парализована этой картиной. В конце концов, она не выдержала. В какой-то момент зажмурилась, резко отвернулась в сторону, не в силах более впитывать чужие страдания, которые отзывались острой, сострадательной болью в её собственной груди. Да, она была солдатом, но не бесчувственным камнем. Принцесса же, напротив, являла собой полную противоположность. Она наблюдала за потугами этих глупцов с холодным, отчуждённым выражением, в котором читалась даже тень снисходительного презрения. Ещё бы! Эти идиоты решились на столь безумную и заведомо безнадёжную авантюру, хотя она не раз их предупреждала тонкими намёками и прямыми угрозами. И что в итоге? Всё ровно так, как она и говорила — хаос, боль и беспомощность. Впрочем, это мало кого волновало в тот момент. В центре всеобщего внимания была агония. — Давай… — с трудом, сквозь стиснутые зубы, проговорил Котаро, всем телом прижимая бьющееся в конвульсиях тело Кимизуки к холодному полу. Каждое слово давалось ему ценой невероятного усилия, будто он удерживал не человека, а разъярённого зверя. — Я знаю… ты справишься… Он вдохнул полной грудью, и его голос, сорвавшись с хрипа, взметнулся ввысь, заполняя коридор: — ДАВАЙ!!! Но ответом ему послужило лишь быстро удаляющееся эхо, бесполезное и одинокое, растворившееся в каменных стенах. Его крик не мог пробить ту пелену боли, что окутала сознание Шихо. И тогда, в какой-то невыносимо долгий миг, сопротивление Кимизуки неожиданно прекратилось. Это была не постепенная усталость, а резкий, неестественный обрыв. Со стороны это выглядело так, будто время остановилось. Его конечности, только что молотящие и выгибающиеся, зависли в воздухе в незавершённых позах. Всё тело напряглось до предела, окаменело, превратившись в одну сплошную, твёрдую судорогу. Впрочем, это странное состояние продлилось всего ничего. Меньше, чем один удар испуганного сердца. Уже в следующую секунду тело розоволосого резко обмякло. Напряжение испарилось, сменившись полной, пугающей бессильной расслабленностью. От подобных изменений Котаро пришёл в полное замешательство. Его разум, заточенный на действие, на секунду застыл. Ведь всего мгновение назад этот засранец бушевал похлеще разгневанного буйвола, а тут… неожиданно затих. Тишина после бури была стократ страшнее самой бури. Смутные, леденящие душу сомнения закрались в него лишь спустя долгие, тягучие секунды, когда его мозг начал обрабатывать эту новую, жуткую реальность. Но к тому моменту уже отреагировала Шиноа. Командир отряда действовала не из эмоций, а из выверенного, холодного инстинкта. Она первой почувствовала неладное — не просто прекращение борьбы, а смену качества тишины, тот самый переходящий в окончательную пустоту звук. И она начала действовать. Сперва — проверка пульса. Она быстро, но аккуратно сместила голову Кимизуки на бок, обнажив шею. Её пальцы, — указательный и средний, — нащупали сонную артерию и прижались к ней, чуть надавив. Котаро, затаив дыхание, следил, как её лицо остаётся непроницаемым, но в уголках глаз заметался первый, крошечный огонёк тревоги. Ничего. Под её пальцами не было знакомой, упрямой пульсации. Не тратя времени на панику, Шиноа вернула голову Шихо в вертикальное положение. Затем наклонилась, приблизив щеку и ухо к его рту и носу. В полной тишине коридора все слышали, как она затаила дыхание, пытаясь уловить хоть малейший шёпот выдоха, почувствовать тёплую струйку воздуха на коже, увидеть хоть какое-то движение его грудной клетки. Но ничего из этого не произошло. Воздух был неподвижен. Грудь — неподвижна. И только после, как последнее, отчаянное средство, она приложила голову прямо к его груди, уткнувшись ухом в точку, где должно было биться сердце. Она прикрыла глаза, отсекая всё лишнее, всем существом вслушиваясь в эту немую, страшную тишину за ребрами товарища. Вся её поза, всё её существо было сосредоточено на одной единственной задаче — услышать. Услышать хоть что-то. Любой звук. Любой намёк на жизнь. Но вокруг стояла тяжёлая, давящая тишина. — Ш-Шиноа?.. — голос Котаро прозвучал сдавленно, пробиваясь сквозь ком в горле. Он смотрел на своего командира, застывшую в неестественной, напряжённой позе над телом Кимизуки. В её спине, обычно прямой и уверенной, читалась ледяная концентрация отчаяния. Но она не ответила. Словно не услышав, она резко наклонилась, её руки, сильные и точные, нашли нужную точку на груди розоволосого. Её ладони, сложенные замком, ритмично, с глухими, жутковатыми щелчками вдавливались в грудную клетку. Каждое нажатие заставляло безвольное тело вздрагивать. Её губы шептали тихий, монотонный счёт, который неумолимо приближался к тридцати. «Двадцать семь… двадцать восемь… двадцать девять…» Звук был похож на тиканье часов на похоронах. — Искусственное дыхание, — её голос прозвучал резко, без предлога, как приказ на поле боя, ещё до того, как она закончила последний толчок. Этого хватило, чтобы Котаро взял себя в руки. Он припал с другого бока, ближе к голове Шихо. Его холодные и дрожащие пальцы осторожно приподняли подбородок товарища, приоткрыли рот и зажали нос. Он глубоко вдохнул — воздух пах пылью, кровью и смертью. Поколебавшись на одно мучительно долгое мгновение («Боже, только не это…»), он склонился. Его губы обхватили холодные, синеватые губы Кимизуки. Он выполнил ровный, сильный выдох, вливая в лёгкие друга часть собственного воздуха. Тело под ним пассивно подняло грудную клетку и опустило ее обратно. — Ещё раз! — приказ рассек тишину, как хлыст. Процесс повторился. Наклон, вдох... этот жуткий, интимный контакт и выдох. Котаро отодвинулся, будто обжёгшись, и грубо вытер рот рукавом раз, другой, третий. Ощущение во рту было… невыразимо омерзительным. Вкус чужой слюны и крови вызывал спазм в желудке. Он отчаянно хотел прополоскать рот, почистить зубы... но головой он понимал. Это была необходимость. Грязная и отвратительная, но единственная нить, которая могла вытащить Шихо с того света. А Шиноа снова нависла над грудной клеткой розоволосого. Снова глухие щелчки, снова тихий, одержимый шёпот счёта. «…двадцать пять… двадцать шесть…» Теперь Котаро ждал, смирившись. Он уже знал, что будет дальше. Он будет снова склоняться над этим бледным лицом, будет вновь и вновь пытаться вдохнуть в него жизнь, пока у него самого не кончится воздух, силы и надежда. Так продолжалось минут двадцать. Двадцать минут упрямой, упорной и бескомпромиссной войны со смертью. Каждая секунда была наполнена напряжением дрожащих мышц, свистом воздуха, тихим счетом и молчаливым криком отчаяния где-то внутри. Надежда всегда умирает последней… Кто-то сказал ему это когда-то. И сейчас Котаро цеплялся за эту поговорку, как утопающий за соломинку. Он верил. Верил с яростной и неистовой силой. Верил, что этот розоволосый засранец, этот упрямец, который всегда выкручивался из самых жутких передряг, вот-вот очнётся. Нагло вырвет свою жизнь из костлявых лап, послав Смерть куда подальше своим фирменным, циничным хмыканьем, и вернётся — бледный, злой, но живой. У него же ещё дела здесь. У него сестра. Младшая родная сестра, которую ещё нужно вырвать из лап вероломных Хиираги. Он не может так просто сдаться. По крайней мере, не здесь и не сейчас. Вот только… Тишина. После очередного цикла — только тишина. Шиноа замерла, пока её руки всё ещё лежали на груди Кимизуки. Счёт прервался. Котаро, уже готовый сделать следующий вдох, застыл, вглядываясь в лицо товарища. Он ждал. Ждал кашля, вздоха, дрожания век... любого признака. Но Кимизуки Шихо так и не очнулся. Его грудь больше не поднялась самостоятельно. Его лицо оставалось бледным и безмятежным, как восковая маска. Внезапная и оглушительная тишина после двадцати минут отчаянной борьбы давила сильнее любого шума. Котаро медленно отполз назад, его спина ударилась о стену туннеля. Он смотрел на свои руки, на синяки от давления на грудь Шихо, на губы, которые всё ещё помнили тот противный, холодный контакт. А потом его взгляд упёрся в неподвижную фигуру друга, и что-то внутри, — та самая неистовая вера, — треснула с тихим, жутким хрустом. И стало пусто. Пусто и очень, очень тихо.