Серафим конца времен - Иная история...

Примерно определившись с планом, Котаро едва заметно кивнул себе, словно подтверждая рискованный расчёт. Мышцы его спины и ног напряглись, тело начало перетекать в низкую, агрессивную стойку, идеальную для взрывного рывка. Каждый нерв был натянут струной. Но стоило ему только начать это движение, как в ответ из темноты прозвучало резкое, шипящее предупреждение. Тварь мгновенно отреагировала, словно читала его намерения по микродвижениям мышц. Её сгорбленная фигура поддалась вперёд, а огромная, уродливая пасть с рядами гнилых зубов раскрылась в немом рыке, обещая разорвать плоть. Угроза была настолько внезапной и яростной, что тело Котаро непроизвольно вздрогнуло, заставив его инстинктивно отступить на шаг назад. Впрочем, прямого нападения так и не последовало. Вместо этого уродец совершил нечто неожиданное и отвратительно разумное. Он резко ударил когтистой лапой по мусорному полу. Так, словно зачерпнул воду из лужи. И буквально в следующую секунду Котаро осыпало шквалом всевозможного хлама — осколками стекла, ржавыми банками, обломками кирпича, тряпьём и более крупными, опасными кусками бетона и дерева, которые полетели с приличной силой. Брюнет среагировал в спешке. Закрываться в такой ситуации было бессмысленно — мелкий мусор просочился бы, а крупный мог сбить с ног или проломить блок. И если мелочь вряд ли доставит больших проблем, то вот крупные объекты вполне могли это сделать, причинив существенный урон. Логика была проста: стоило избавиться от угрозы заранее. Его рука взмыла в коротком, размашистом ударе наотмашь. Но это был не просто удар — это был выброс сконцентрированной кинетической энергии. Воздух перед ним содрогнулся, породив мощную, расходящуюся волну. Мелкий мусор был сметён этим движением, как пыль метлой. Более крупные части, — те самые куски бетона и дерева, — не отлетели, а раскрошились в воздухе с сухим треском, не долетев до цели и обратившись в облако пыли и щепы. Довольно неожиданная, но вместе с тем очень грязная атака. Подобного явно не ожидаешь от здешних тварей, чьи тактические изыски обычно ограничивались «броситься и кусать». Но, как уже было замечено раньше, эта особь сильно отличалась от прочих. И она только что наглядно переиграла его, заставив потратить силу и концентрацию на отражение не атаки, а отвлекающего манёвра. Как бы глупо это ни звучало, он позволил ей диктовать первый ход. И она явно не собиралась останавливаться на этом. Не успел Котаро прийти в себя от этой подлой уловки, как тварь вновь атаковала. На этот раз — по-настоящему. Времени на защиту попросту не было, да и тварь действовала с чудовищной скоростью. Удар пришёлся откуда-то сбоку, словно из самой тени. Он не видел его — только почувствовал. Острая и разрывающая боль взорвалась в левом плече, будто его проткнули раскалённым ломом. Тело криво повело в бок, равновесие было потеряно. Он грубо оступился и рухнул на задницу, мусор болезненно встретил копчик. — Дерьмо! — тихо выругался Котаро сквозь стиснутые зуба. Адреналин и ярость взметнулись в нём, заглушая боль. Он резко поднялся на ноги и отступил на два шага назад, намереваясь хотя бы на метр разорвать невыгодную, смертельную дистанцию. Но тварь уже рванула вперёд, не собираясь терять полученную инициативу. Она буквально за секунды сократила расстояние, а её уродливый силуэт наполнил собой всё пространство перед ним. И атаковала снова. Но не так, как прежде. Вместо размашистого, дикого удара, которым обычно пользовались её сородичи, она совершила стремительный, отточенный выпад! Её длинная, костлявая лапа в тот момент вытянулась в идеальную линию, превратившись в живое копьё. Её острые, загнутые когти — в его наконечник, устремившийся прямо в центр груди жертвы, в быстро бьющееся сердце. К счастью, тело Котаро успело среагировать на подобный выпад. Спасибо мышечной памяти и инстинктам, вшитым сотнями спаррингов и сражений. Его предплечья взметнулись вверх в последний возможный миг, выставив перед собой проклятое оружие. На него, собственно, и пришёлся этот смертоносный выпад уродца. Сталь резко взвыла — не звонко, а глухо и жалостно, когда изуродованные, похожие на обломки когти твари врезались в перекрестье его мечей. Пускай грубой силы у этого уродца и не было столько, сколько у тех же тупых гулей, но её вполне хватало, чтобы потеснить Котаро и заставить его проскрести подошвами по спрессованному мусору. Ему даже пришлось упереться, вдавившись ногами в пол. Мышцы бёдер и спины мгновенно напряглись, чтобы не дать монстру продавить его защиту и вломиться в его периметр. Заметив, что первая атака провалилась, тварь не стала упрямиться. Она оскалилась, обнажив ряды игловидных зубов, и быстро, почти грациозно отступила назад, заняв выжидательную позицию. Её огромные, фосфоресцирующие глаза неотрывно следили за каждым его движением. Видимо, она всё ещё опасалась ответных действий — инстинкт подсказывал ей не рисковать без необходимости. Впрочем, это было весьма кстати. Неожиданный разрыв дистанции дал Котаро небольшую, драгоценную передышку и шанс заново, уже без спешки, оценить противника. Если раньше он считал её пускай и опасной, но всё же глупой дикой тварью, действующей по уже знакомому ему шаблону, то теперь она резко поднялась в его внутренней классификации до уровня низших вампиров. И всё это по одной простой причине: тварь оказалась куда разумнее, чем можно было предположить. Не на уровне человека, конечно, с его тактическим мышлением. Но её разум был хищным, изворотливым и вполне практичным. Этого вполне хватало, чтобы превратить её из простого зверя в крайне опасного, непредсказуемого противника. Разумеется, уродец всё ещё уступал ему в чистой физической силе и арсенале боевых возможностей, хотя и мог потягаться в ловкости и скорости реакций. Однако эти недостатки тварь с лихвой перекрывала… своим грязным, подлым стилем боя. Использование мусора как оружия, попытки ослепить, ударить из слепой зоны — это было что-то абсурдное, немыслимое для обычного монстра. И где только он подобному научился? Явно ведь не у вампиров — те с их врождённым аристократизмом и верой в превосходство считали такие методы низменными, уделом простого скота. А вот люди… Да, утопающие в отчаянии и загнанные в угол, люди вполне могли опуститься до такого. Возможно, где-то в глубине этого искажённого сознания ещё тлели обрывки чьей-то человеческой памяти, опыта уличной драки или солдатской хитрости. Что ж, раз тварь перед ним была не совсем обычной, то и действовать ему стоило по-другому. Не как с тупым мясом, а как с опытным, коварным бойцом. С расчётом на то, что уродец вполне может выкинуть ещё что-то из своего грязного арсенала, не ограничившись метанием мусора. Может, попробует завалить его сверху, вновь ударить из темноты или даже притвориться мёртвым. Поудобнее перехватив рукояти мечей и ощутив знакомый, успокаивающий вес стали, Котаро принял среднюю, собранную стойку — ту, из которой было проще всего ринуться в скоростную, решающую атаку или же, в случае необходимости, мгновенно уйти в глухую оборону. Тварь, конечно же, заметила эту перемену. Она тут же замерла, её шипение стало тише, но угрожающее. Её огромные, светящиеся в полумраке глаза буквально впились в его фигуру, будто сканируя, выискивая слабину, собираясь поглотить его целиком, без остатка. Медлить было нельзя. Неизвестно, что ещё этот уродец сможет выкинуть. Да и про остальных его сородичей, что, наверняка крутятся где-то поблизости, забывать не стоило. Возможно, сейчас они не вмешаются, просто наблюдая, но позже — вполне могут. А на хвосте ещё маячила одна разъяренная принцесса, встреча с которой сейчас была крайне нежелательна. Так что брать инициативу в свои руки было единственным разумным решением. Чем, собственно, парень и занялся. Упершись ногами в зыбкую, ненадёжную поверхность мусорного «пола», Котаро чуть наклонился вперёд, превратив своё тело в сжатую пружину. Каждая мышца, каждое сухожилие напряглись до предела, копя энергию для единого, взрывного усилия. Руки сжались рукояти проклятого оружия так, что кости заскрипели. Его сосредоточенный взгляд был прикован к твари, отслеживая малейший намёк на движение, чтоб ничего не упустить. Воздух вокруг словно загустел, заряжаясь ожиданием разряда. Прошла всего лишь одна единственная, растянутая секунда… И он «выстрелил». С такой чудовищной силой, что мусорный остров под ним попросту не выдержал. Пластик, дерево, металл — всё это схлопнулось, разломилось надвое с глухим, сокрушительным хрустом. Со стороны это выглядело как небольшой, но яростный взрыв: в один миг брюнет был в низкой, собранной стойке, а уже в следующий — его попросту не стало. На месте, где он только что стоял, остались лишь развороченные, дымящиеся развалины островка, разбросанные по воде. Тварь, явно не ожидавшая ни такой взрывной мощи, ни этой запредельной скорости, попросту застыла. Её примитивный мозг не успел даже обработать исчезновение цели, не то, что среагировать. Впрочем, оно и не удивительно. Всё произошло за считанные, нечеловеческие мгновения. Уродливый гуль только и успел, что инстинктивно дёрнуться, когда рядом с ним, рассекая воздух со свистом, промелькнул смазанный до невидимости человеческий силуэт. Потом в тварь что-то врезалось. Её отшвырнуло в сторону с такой силой, будто в неё на полном ходу врезался двадцатитонный грузовик. Её тело, превратившееся в безвольную куклу, заскользило по поверхности воды, как плоский камень, пущенный умелой рукой — отскакивая, подпрыгивая и оставляя за собой веер брызг. Оно пронеслось так несколько метров, пока с оглушительным плеском и хрустом не врезалось в соседний мусорный остров. Удар был столь мощен, что весь скопленный там хлам содрогнулся, закачался и даже сдвинулся с места, угрожая развалиться. Сам же Котаро, используя невероятный импульс от старта, устремился вперёд на всех парах. Он не просто бежал — он буквально парил над самой водой, а его шаги были широкими, стремительными прыжками с одной зыбкой мусорной опоры на другую. Такой возможности, — разом оторваться и отбросить помеху, — терять было бы верхом глупости. Так что он решил реализовать её в полной мере: и от твари избавился эффектно и вперёд пробиться смог, используя хаос и собственную инерцию. Двух зайцев одним точным, сокрушительным выстрелом, как говорится! Впрочем, имелись и минусы. Во-первых: скудность плацдармов. Крупных, надёжных мусорных «островков» на пути практически не оставалось. Котаро приходилось использовать всё, что хоть как-то держалось на поверхности — прогнившие доски, застрявшие куски арматуры, даже полузатопленные трупы. Каждый такой «островок» был ненадёжной, предательской точкой опоры, подламывающейся и уходящей из-под ног. Это невероятно изматывало. Каждый следующий шаг требовал мгновенного расчёта: выдержит ли хлам вес, не перевернётся ли, не утянет ли на дно? Мышцы ног и корпуса постоянно были в неестественном, болезненном напряжении, готовясь в любой миг к рывку или падению. Это был не бег. Это был изнурительный, смертельный паркур по зыбкой трясине. Во-вторых: запредельная скорость в абсолютно неподходящих условиях. Поддерживать такую прыть нужно было не просто для быстроты — для выживания. Но это требовало предельной, сверхчеловеческой концентрации. Одно дело — мчаться по твёрдой земле. Совсем другое — нестись по затопленному лабиринту, где опора предательски уходит из-под ног, а каждый прыжок с «островка» на «островок» мог стать последним, если не угадать с силой толчка или углом приземления. Малейшая ошибка или миг замешательства — и он либо уйдёт под воду, либо врежется на полном ходу в выступ или в выпрыгнувшую из темноты тварь, разбив себе кости. Было вполне очевидно, что недавний погром, устроенный им, попросту не мог остаться незамеченным в этом замкнутом, резонирующем мире. Вибрация от его бега, всплески, запах свежей крови (пусть и его собственной, сочащейся из свежих ран) — всё это было сродни сирене, звавшей всех обитателей этих затопленных глубин. И если твари позади, оглушённые его начальным рывком, уже не являлись серьёзной проблемой, то о тех, что впереди, этого сказать было нельзя. Они уже шли навстречу. Весь этот затопленный ад пробуждался и устремлялся прямо на него. Из тёмных боковых тоннелей, из-под завалов, со дна — они появлялись повсюду. Некоторые, подобно притаившимся на дне теневым хищникам, молниеносно всплывали прямо перед ним или сбоку. Их бледные, раздутые лица и цепкие руки вырывались из водной глади в самых неожиданных местах в тщетных попытках уцепиться за пролетающую мимо добычу и утащить её в свою мутную могилу. В такие моменты Котаро приходилось изворачиваться с акробатической точностью. Он резко менял траекторию, буквально отпрыгивая в сторону в последнее мгновение, ловко лавируя между этими выпрыгивающими уродцами. Или банально ускорялся, выжимая из своих ног последние капли проклятой мощи, делая свою максимальную скорость ещё одной, непреодолимой проблемой для более медленных тварей. Чего, конечно же, не скажешь о тех, что шли в лобовую. Они не пытались схватить. Они неслись навстречу, как живые торпеды, с тупым, неумолимым напором. Складывалось такое впечатление, будто этих тварей совершенно не пугала перспектива лобового столкновения, которое на такой скорости гарантированно превратило бы их в кровавое месиво. Будто сама мысль о возможной смерти и вовсе не посещала их охотничий разум. Ими двигал лишь голод и злоба, и они были готовы стать разменной монетой, лишь бы остановить его. И ладно, будь это всего пара таких самоубийц. Но на него неслась целая стая. Косяк утопленников, десятки искривлённых тел, плывущих по воде с немыслимой, единой целью. Котаро и сам прекрасно понимал, чем для него обернётся столкновение с этим живым барьером. Даже если он каким-то чудом протаранит его, то мгновенно потеряет скорость, получит травмы, а то и вовсе будет сбит в воду. Что, конечно же, было равносильно смерти. Но была и другая, ещё более насущная проблема. Сам путь, даже будь он свободен от тварей, становился попросту невозможен. Количество мусорных островков впереди стремительно уменьшалось с каждым новым пройденным метром. Расстояния между ними становились до безумия огромным и слишком большим, чтобы преодолеть их даже на его запредельной скорости. Скоро он окажется перед выбором: либо остановиться, либо… Единственный выход в подобной ситуации виделся в двух, одинаково ужасных вариантах. Первый: прыгнуть в воду и плыть, двигаясь по пояс в ледяной, тёмной жиже, что было чистейшим самоубийством, учитывая, сколько тварей уже копошилось в ней. Второй: найти другую альтернативу. Что-то, что могло стать мостом над этой водной преградой. Не трудно догадаться, что именно выбрал парень. Вместо того чтобы продолжать безнадёжный и медленный танец по мусорным островкам, Котаро принял мгновенное и дерзкое решение. Он резко сменил траекторию, рванув вправо, к ближайшей стене туннеля. Вода в этот миг вскипела у него за спиной — из мутной глубины вылетела тварь. Её уродливое тело, извиваясь, пролетело в буквальных дюймах от него, едва не зацепив размашистым, цепким ударом лапы. Она провалилась обратно в пену и скрылась, оставив после себя лишь круги на воде. К счастью, стена здесь оказалась не столь крутой и гладкой, как в других местах. Годы подтоплений и разрушений оставили на ней выбоины, выступы от арматуры, шероховатости. Она вполне подходила в качестве отчаянной, но возможной альтернативы — вертикальной дороги вдоль туннеля. Но это, опять же, только в теории. На деле Котаро предстояло проверить это на собственном опыте и скорости. Чем он, собственно, и занялся. Не снижая темпа, он перебросил тело одним стремительным рывком. И стоило ему только ступить на твёрдый, шершавый бетон, как он сразу же прибавил ходу, будто и не останавливался вовсе. Его ноги, усиленные остатками проклятой энергии, нашли ритм — короткие, часты и мощные толчки, отбрасывающие его тело вперёд вдоль стены. Со стороны это выглядело сюрреалистично: он бежал по вертикали, словно по ровному полу, а его силуэт был распластан параллельно поверхности воды, пока под ним булькала и кишила мутная жижа, полная хищников. Пускай задумка и удалась, однако она сразу же наложила на него чудовищные ограничения. Теперь ему приходилось постоянно поддерживать максимальную, почти нечеловеческую концентрацию. Его сознание в тот момент было разорвано на три части: во-первых, всматриваться в новую «дорогу» впереди, выискивая малейшие выступы или, наоборот, опасные гладкие участки; во-вторых, постоянно мониторить воду слева, откуда в любой миг могла выпрыгнуть очередная тварь; в-третьих, контролировать само бегство по вертикали — баланс, распределение веса и силу толчка. Любая, даже микроскопическая ошибка в расчёте стоила бы ему жизни. Падение вниз означало мгновенное окружение и быструю, мучительную смерть в мутной глубине. Еще одной проблемой стала скорость. Если на островках можно было позволить себе сбавить темп, переждать или скорректировать движения, то здесь подобная роскошь была непозволительна. Любое снижение скорости попросту приведет к тому, что центробежная сила ослабенет, и он попросту сползет вниз, к воде. А там… В общем, Котаро было критически важно держать максимальный темп — такой, чтобы инерция буквально прижимала его к стене. Но подобная скорость пожирала ресурсы с пугающей жадностью. Она выжигала остатки выносливости, высасывала и без того скудные запасы проклятой энергии, которые таяли с каждой секундой этого адского спринта по вертикали. Твари также не остывали. Они вновь и вновь бросались на него, выпрыгивая из воды с немым, яростным упрямством. Одни пытались сбить его ударом тела, другие — зацепиться когтями за ноги, третьи — просто загородить путь, выскакивая прямо перед ним. Но каждый раз такие попытки проваливались. Все же, не так уж и просто поймать того, чья скорость и реакция на этой дистанции сильно превосходила их собственную. Да и попытки лобового столкновения ничуть не меняли ситуацию: Котаро, не прерывая бега, рассекал возникающих перед ним тварей одним-двумя точными, молниеносными взмахами клинков. На таких скоростях это происходило мгновенно: лезвия проходили сквозь плоть и кости с такой же легкостью, с какой нож режет масло. Твари попросту разлетались на части, оставляя за его спиной дождь из клочьев плоти и тёмных брызг, которые тут же смывались водой внизу. А необычный «забег» тем временем сильно затянулся. Котаро уже потерял счёт времени. Секунды, казалось, слиплись в минуты, минуты и вовсе растеклись в часы, а часы повисли в этом проклятом месте недвижимым грузом. Время здесь исказилось, превратившись в тягучую, вязкую субстанцию, сквозь которую он пробивался, как сквозь болотную трясину. И этот, казавшийся таким коротким, туннель неожиданно расползся, превратившись в одну сплошную, монотонную и бесконечную прямую, у которой, казалось, не было и не могло быть конца. И это на такой-то скорости! Каждый рывок, каждый отчаянный спринт лишь подчёркивал абсурдность — он несся, но не приближался. Пространство будто обманывало его. Всё происходящее в одночасье превратилось в мучительные, сюрреалистичные бега с самой Смертью. Она была его единственным спутником, его тенью и его двигателем. Само место, — эти мрачные стены и запах сырости, — ушло на второй план, померкло и стало просто декорацией. Твари, их рычание и их постоянны выпады — всё это тоже потеряло остроту, превратившись в размытые помехи, фоновый шум к главному действу. Остались только он и ОНА. Её холодное, безжизненное дыхание становилось с каждым вздохом ближе. Оно уже не просто витало сзади — оно обжигало его влажную, вспотевшую кожу на затылке, стегало по оголённым участкам рук леденящими потоками. Её длинные, костлявые руки, — невидимые, но осязаемо близкие, — уже не раз проносились в сантиметрах от его тела, готовые впиться, схватить и утащить в свои бездонные, тёмные объятия. А её голос… этот неразборчивый, замогильный шепот. Он звучал внутри черепа, подобно древнему, въевшемуся проклятию, и с каждым повторением крепче сковывал его разум, вытравливая волю и рисуя на её месте ужасающие, мучительные картины неизбежного конца. Безумно колотившееся в груди сердце было отдельным существом — диким, загнанным зверем, который едва ли не вырывался наружу, угрожая в один неожиданный миг просто взорваться от запредельных, нечеловеческих нагрузок. Учащённое дыхание давно сбилось и утратило всякий ритм, превратившись в серию коротких, судорожных хрипов. Теперь он хватал воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, и жадно глотал его, но не мог насытиться — кислорода вечно не хватало, а горло нещадно горело. Ноги… они словно налились не кровью, а расплавленным свинцом. Стали непомерно тяжёлыми, чужими и непослушными. Каждый шаг отдавался в мозгу гулом и разрывающей болью в мышцах. Но Котаро всё равно выжимал из себя все соки. Он стирал их в кровь о грубую подошву обуви, разрывал перегруженные связки, но упрямо рвался вперёд. И без того безумные нагрузки возрастали в геометрической прогрессии, разрывая его уставшее, израненное тело на части — огромной, всепоглощающей болью изнутри и непомерной тяжестью накопленной усталости снаружи. — Нет… нельзя сдаваться… только… не… сейчас… — царапалось в его сознании, как мантра. Он подгонял себя этим, вбивал эти слова, как гвозди, в собственное упрямство. Но мысли путались. Они становились бессвязными, рваными и пустыми. Усталость брала свое — она давила на тело, разъедала волю и теперь добиралась до самого разума, методично истощая его последние силы. Всё происходящее в один миг превратилось во что-то эфемерное, ненастоящее. Он словно наблюдал за собой со стороны, как будто смотрел старый, потрёпанный фильм на разбитом экране: вот он, силуэт в темноте, упрямо бежит по бесконечной стене, машинально отбивается от размытых пятен тварей и всеми силами пытается добраться до невидимого конца. В глазах этого силуэта ещё горит пламя борьбы… но оно с каждым кадром становится тусклее, блеклее, холоднее. Недалёк тот миг, когда оно погаснет окончательно, и экран покроется тьмой. И тогда она, — Усталость внутри, — медленно обвила его тело толстыми, невидимыми щупальцами. Её объятия были не ледяными, а тяжёлыми, удушающе тёплыми и смирительными. Она прижимала его к себе, сковывая последние порывы. И она зашептала. Тихо, сладостно и неотразимо, прямо в самое ядро его измученного сознания: — Больше не нужно… сражаться… истязать себя… бороться… сопротивляться… Остановись… Остановись, и всё… тут же закончится… Просто… перестань… бежать… Этот шёпот был слаще любого обещания, логичнее любого довода. Он заполнял пустоту, глушил боль, предлагал единственный и такой простой выход. Просто отпустить. Просто упасть. И обрести долгожданный покой. Где-то впереди, в звенящих, обманчивых омутах темноты, возник образ. Сначала как смутное пятно, затем, уже обретая черты... брата. Такого, каким он остался в памяти навсегда, спустя многие годы. В потрёпанной, выцветшей рабочей одежде. Лицо, испачканное мазутой и усталостью, но озарённое той самой, неизменной, добродушной улыбкой. Неухоженные тёмные волосы, падающие на лоб. Он стоял в пустоте, такой же реальный и такой же призрачный, как в день прощания. Брат ничего не говорил. Только протянул руку. Ладонь была обращена вперед, открытая и зовущая. Жест был простым и безоговорочным: «Всё кончено. Можно отдохнуть». «Иди ко мне…» — донеслось до Котаро не голосом, а самим пространством: тихим, убаюкивающим шёпотом, исходившим из самой глубины усталости. — Ты сдашься? — врезался в эту тишину другой голос. Резкий, знакомый до боли, полный холодной язвительности. — Я… — начал было Котаро, и слова застряли у него в горле. Он не мог оторвать взгляда от призрака брата. Что-то тёплое и тягучее, как смола, тянуло его туда, в этот мутный, успокаивающий омут. Просило принять эту руку. Прекратить бег. Закончить всё… Это было бы так легко. — А как же твоя месть? — прошипел внутренний голос, и слова вонзились в разум, как холодное и острое лезвие. Перед внутренним взором вспоролась плёнка воспоминаний. Тот самый день. Крики, заглушаемые рёвом пламени. Запах гари и крови, въевшийся в память навеки. Лица, искажённые ужасом, которые он не смог защитить. Её лицо — последняя улыбка, оборванная… И во всех этих душераздирающих кадрах, как клеймо, неизменно мелькало одно и то же лицо. Холодное, надменное и безучастное. Тот, кто всё начал. Причина. Источник боли. Внутри Котаро что-то вздрогнуло и рванулось с цепей. Уже почти затухшие угли, — ярость, ненависть и жажда возмездия, — вспыхнули с новой, ослепляющей силой. Они прорвались сквозь пелену усталости и слабости бурным, очищающим пламенем, сметая в один миг все сомнения и всю предательскую негу покоя. Это было похоже на удар ледяной воды — резкий и болезненный, возвращающий к реальности. Он должен бежать. Не к призраку. От него. Вперёд. К цели. К нему. Окутывающий разум тёмный туман стремительно развеялся. Сознание пронзила ледяная ясность. Давящая, гробовая тишина взорвалась какофонией звуков: собственное хриплое дыхание, яростный плеск воды за спиной, скрежет когтей по бетону, дикий вой тварей, вырывающихся из водной темноты. А расфокусированный, потухший взгляд вновь обострился до предела, выцепив впереди то, ради чего всё это было — конец туннеля. Просторный, освещённый тусклым светом дверной проём. Оставались считанные метры. Последний рывок. И он сделал его. Вложил в толчок ног всё, что только осталось — последние капли сил, всю ярость и всю боль. Всё остальное перестало существовать. Странное, мистическое место, выворачивающее душу наизнанку. Твари, выпрыгивающие из чёрной воды с жадным рёвом. Их когти, проносящиеся в сантиметрах от спины. Даже оно — то таинственное существо с блестящими, белыми, всевидящими глазами, которое всё это время бесстрастно наблюдало из глубин туннеля. Всё это стерлось, оставив только туннель, цель и рывок. Решающее мгновение растянулось, превратившись в вечность. Каждый сантиметр давался с титаническим усилием. Но удача, — та самая, что давно забыла дорогу к Котаро, — на мгновение оказалась на его стороне. Он стрелой влетел в дверной проём. Инстинктивно сгруппировался, подтянув ноги, и кубарем прокатился по холодному, шершавому бетону, гася бешеную инерцию. Его пронесло еще несколько метров, пока он с глухим стуком не врезался во что-то твёрдое. Всё тело взвыло от внезапной боли, особенно спина — удар пришёлся точно между лопаток, и по позвоночнику пронзительно прострелило острой волной. Попытка подняться тут же провалилась. Мир вокруг пустился в безумный, пьянящий круговорот, пол постоянно уходил из-под ног, а стены словно плясали. Тело, выжатое до последней капли, просто отказывалось подчиняться. А затем подступила тошнота — внезапная, всепоглощающая и неконтролируемая. Его вывернуло. Сначала тем немногим, что ещё оставалось в желудке. Потом, когда там уже была совершенная пустота, судорожные спазмы выжимали из него прозрачную, жгучую жидкость, смешанную с желчью. Каждый приступ сотрясал всё тело, усугубляя боль в рёбрах и спине. Впрочем, даже в этой дерьмовой ситуации был свой маленький, циничный плюс. После очередного приступа стало чуточку легче. Туман в голове медленно оседал, а дикая карусель мира постепенно замедлялась. Он лежал на боку, прижавшись щекой к холодному бетону и вдыхая пыльный, но человеческий воздух этого помещения. И понимал одно — он выбрался. Из туннеля. Из ловушки. Из-под власти тех таинственных глаз. И тогда из самой глубины его существа, из того тёмного уголка, где жил его вечный спутник, донёсся голос. Спокойный, довольный, с лёгкой, ядовитой усмешкой в каждом слоге. — С возвращением, — произнёс Наймаро.