Серафим конца времен - Иная история...

Сознание отчаянно вырывалось из Пустоты, как утопающий, продирающийся сквозь вязкую нефть. Оно яростно металось, разрывая призрачные, но цепкие щупальца всепоглощающей Тьмы, что стремились утянуть его обратно в объятия небытия. Пока, наконец, с рвущим душу усилием, не вырвалось на поверхность. — Пха-ах!.. — из горла Юичиро вырвался хриплый звук, выбивающий из лёгких остатки воздуха вместе с частичками запёкшейся почерневшей крови. И в тот же миг реальность обрушилась на него, разом, со всей чудовищной тяжестью последствий. Грудную клетку будто сдавили невидимые тиски изнутри. Ощущение было таким, словно на него положили гранитную плиту и теперь методично дожимали. Каждый новый вдох превращался в настоящую пытку: едкий и холодный воздух нещадно обжигал изнутри сломанные рёбра, а оттуда, из очага боли, тупая агония раскатывалась волнами по всему телу, отзываясь в каждой мышце и каждом сухожилии. Левая рука… он попытался пошевелить ею. Ответа не было. Она безвольно болталась вдоль тела, неподконтрольная, чужая и мертвенно-тяжёлая, как кусок мяса на крюке. Стиснув зубы до боли, Юичиро попытался было встать, оттолкнуться спиной от холодной стены. Но мир внезапно поплыл, закачался в глазах, превратившись в месиво из теней и световых бликов. Ноги, ещё секунду назад державшие его, предательски подкосились, и он грузно осел на бетонный пол, чувствуя, как острые осколки щебня впиваются в кожу. Новый сгусток крови вырвался из его горла и шлёпнулся на камни. Металлический медный привкус заполнил собой всё — рот, нос и даже, казалось, само сознание, окрашивая реальность перед глазами в багровые пульсирующие тона. И сквозь плотную, медленно оседающую завесу пыли, взметнувшуюся от его падения, впереди он заметил Его. Демон поднимался. Опираясь на одну единственную уцелевшую ногу, он медленно, с нечеловеческим усилием выпрямлялся. Из-под шлема донеслось глухое протяжное шипение — звук, в котором была не боль, а чистая сконцентрированная ярость. Каждое движение давалось ему с титаническим трудом, отзываясь целой симфонией скрипа, хруста и сдавленных стонов металла в его искалеченной броне. По повреждённым пластинам доспехов, в местах глубоких вмятин и трещин, медленно стекали струи чёрной дымящейся крови. Они смешивались с бетонной пылью, образуя на полу отвратительную вязкую жижу, пузырящуюся и шипящую. Но в горящих в полумраке глазах-щелях шлема не было и тени страдания. Только чистая, необузданная и первобытная ярость. Эта ярость преображала его искалеченную фигуру, делая её не жалкой, а зловещей, почти нечеловечески величественной в своём упрямом отказе пасть. Демон неуклюже шагнул вперёд. Повреждённая нога с пронзительным металлическим скрипом волочилась по бетону, оставляя за собой широкий след из крови и пыли. Каждый шаг был медленным, тяжёлым и громким, отдающимся в тишине гулким эхом, будто удары молота по наковальне. Расстояние между ними таяло прямо на глазах. Не быстро, но с ужасающей постоянностью. Прижатый к стене болью и полной беспомощностью, Юичиро только и мог, что наблюдать. Наблюдать, как эта живая гора из ярости, металла и мрака приближается к нему в своём медленном марше. Каждый скрип, каждый тяжелый удар подошвы о пол отсчитывал последние секунды его жизни. А он не мог даже пошевелиться. Шаг. Звук сорвался в тишине, как приговор. За ним — резкий металлический скрип, будто по ржавой арматуре провели ножом. Еще один шаг. Хруст. Не кости — чего-то более хрупкого, что сломалось под невообразимой тяжестью. Еще Шаг. Тяжёлый звон, будто ударили в погнутый колокол. И уже неясно — брони это или сломанной кости в теле того, кто шёл. И вот, эта груда зелёного металла, скреплённая ненавистью и волей, наконец-то предстала перед ним во всей своей нечеловеческой красе. Он не церемонился. Стоило ему остановиться прямо перед Хиираги, загородив собой остатки редкого света, как его холодные пальцы, покрытые шершавой патиной и жилами тёмной энергии, незамедлительно сомкнулись на горле поверженного противника. Слишком крепко. Настолько, что под их хваткой хрустнул хрящ, а кожа побелела от давления. Стоило Демону приложить ещё немного усилий — и шейные позвонки сложатся не в хруст, а в мокрый липкий веер острых осколков, разрывающих спинной мозг. С небывалой, даже издевательской лёгкостью он оторвал Юичиро от пола и поднял прямо перед собой. Движение было плавным, почти небрежным, словно он поднимал старую тряпичную куклу, от которой наконец-то решили избавиться. Ноги Юичиро беспомощно повисли в воздухе, а в ушах оглушительно застучала кровь. Её гулкий рокот смешивался с хриплым свистом в лёгких. Воздуха катастрофически не хватало. Даже те жалкие крохи, что удавалось урвать сквозь сдавленную трахею, лишь продлевали мучительную агонию, подливая масла в огонь холодной ярости Демона. Сквозь мутнеющую пелену в глазах Юичиро видел лишь два ярких изумрудных огонька — зрачки-щели в тёмном шлеме Демона. Они пылали. В них горел яростный, почти извращённый интерес. Интерес наблюдателя, который в сотый, в тысячный раз изучает, как гаснет человеческая жизнь под его непреложной силой. Как отчаянно бьётся в стальной клетке пальцев того, кто ещё секунду назад пыталось его убить. — Было близко… — голос Демона прорвался сквозь окружающее шипение энергии и хрипы жертвы, как скрежет перекореженного металла. — Не думал, что у тебя хватит сил вытворить такое… Пальцы сжались чуть сильнее. Черные точки поплыли перед глазами Юичиро, сливаясь в тёмные пятна, пожирающие остатки сознания. Его правая рука, — та, что ещё слушалась, — с последним отчаянным усилием вцепилась в неподвижное запястье Демона. Пальцы впились в холодный металл и сдавили его. Под давлением они слегка промяли зелёную, покрытую трещинами поверхность. На мгновение даже показалось, что трещины пошли глубже. Но этого всё ещё было недостаточно. — Каково это? — продолжил Демон. В его голосе, обычно глухом и отстранённом, проскользнуло нечто новое — мрачное удовольствие. — Каково оказаться на месте тех, кого ты лишал жизни, а?  Он наклонился ближе, чтобы его лицо, искажённое чуждой силой, оказалось в сантиметрах от побелевшего лица Юичиро. Изумрудные огни в глазах пульсировали в такт сдавленному хрипу жертвы. — Можешь не отвечать. Я и так все прекрасно вижу. Хм, — послышался низкий злорадный смешок, больше похожий на рычание. — Готов поспорить: ты даже не представлял такого исхода, да? Ну конечно… Ты же Великий Хиираги! Прославленный Командир, способный выполнить абсолютно любую миссию… Идеал, которому все так слепо стремятся подражать! Он резко сплюнул на пол. Не слюной — чем-то чёрным и густым, что зашипело на камне, оставив после себя дымящееся пятно. — Но что же на деле? — его голос упал до ядовитого шёпота. — Всего лишь омерзительная маска, под которой скрывается самое настоящее чудовище в обличье человека. Ты хоть в курсе, сколько жизней загубил, а? — Он тряхнул Юичиро, заставив его беспомощно дёрнуться. — Хотя, вряд ли. Ведь тебе совершенно плевать на это, да? Для тебя они были просто цифрами в отчёте. Мусором, который даже простого упоминания не достоин. В глазах Демона вспыхнула абсолютная ненависть. — Но ничего. Всё в этой жизни когда-то происходит в первый раз… — его хватка снова усилилась. — Но для тебя, мразь, он станет последним.  И тогда Демон начал сводить пальцы. Неторопливым, нарочито медленным нажимом, как винт тисков. Он наслаждался каждым хрустом хрящей, каждым судорожным дёрганьем тела в его железной хватке. Он давал Юичиро почувствовать это в полной мере. Как жизнь превращается в тонкую хрупкую нить, которая натягивается, истончается и готова лопнуть в любую секунду. В глазах Юичиро поплыли тёмные круги, сознание начало соскальзывать в пустоту, в которой уже не было ни боли, ни страха — только нарастающий всепоглощающий гул небытия. — Передай привет моим друзьям, ублюдок… — прошипел Демон, и изумрудные огни в его глазах вспыхнули финальной яростью. Вся боль, вся ярость, вся скорбь сконцентрировались в этом взгляде и в мышцах его руки, напрягшихся для последнего сокрушительного рывка. Воздух вокруг них застыл и сгустился, ожидая того самого, окончательного хруста, который поставит точку в этой истории. Но рывка так и не последовало.

***

В ответвлении повисла тишина — тяжёлая, вязкая и почти осязаемая субстанция, давящая на барабанные перепонки. Воздух перестал вибрировать от скрежета. Он просто застыл. Рука Котаро, сжимавшая горло Юичиро, беспричинно замерла. Мускулы, вздувшиеся от чудовищного усилия, не расслабились — они окаменели. Напряжение в его стальных пальцах не исчезло, но и не возросло. Оно упёрлось в невидимую преграду, будто его конечность внезапно превратилась в скульптуру, застывшую в момент наивысшего усилия. Жгучая ярость, полыхавшая в его горящих, ядовито-зелёных глазах, дрогнула. Пламя ненависти, питаемое годами боли и жаждой возмездия, захлебнулось. На её месте мелькнуло немое детское недоумение — невозможность понять, что же происходит. «Почему тело не слушается?» А потом пришла она. Странная, вязкая и леденящая пустота. Ощущение, словно из его тела одним резким и безжалостным движением выдернули душу. Ту самую первичную энергию, что заставляла сердце биться, а кулаки — сжиматься. На их месте осталась лишь пустая и тяжёлая оболочка из плоти, костей и металла, лишённая внутреннего огня. Вся бутафорская мощь, накопленная за счёт химического адреналина и демонической одержимости. Всё напряжение перегретых и готовых лопнуть мышц. Вся собранная в единый стальной кулак воля — всё это испарилось в одно мгновение. Будто всего этого и не было вовсе. Даже клокочущая внутри него демоническая мощь, дававшая силу — она тоже отступила. Ушла, унося с собой последние крохи силы и оставила после себя лишь выжженную, опустошённую и безжизненную пустыню. Пустыню его собственного тела. Котаро так и замер, всё ещё механически сжимая горло Хиираги. Но теперь в этой хватке не было сокрушающей кости демонической силы. Осталась лишь инерция безжизненного механизма — сжатая пружина, у которой внезапно срезали завод. Рука была сжата, но это было бессмысленное положение трупа. Она вот-вот сама собой разожмётся, ибо удерживать её уже было нечем. А ведь не хватило совсем чуть-чуть… Самую малость. Ещё одна секунда, ещё одно усилие — и ему удалось бы сдавить глотку чуть сильнее. Удалось бы услышать под пальцами желанный хрустящий щелчок хрящей. Удалось бы лишить жизни этого проклятого ублюдка… Всё тело затрепетало мелкой и унизительной дрожью. Это была не боль. Это была абсолютная слабость, которая разъедала его изнутри, как едкая кислота. Она растворяя связки, выкачивая силу из костей и превращая мышцы в тряпьё. Колени подломились первыми. Суставы, ещё секунду назад выдерживавшие монструозный вес тяжелых демонических доспехов, предательски размякли, превратились в желе. Котаро не удержался. Его могучий, искажённый силой каркас, лишённый теперь своей демонической подпорки, рухнул на бетонный пол. Падение было не героическим, а жалким — с глухим бессильным стуком, как мешок с мясом. В тот же миг по поверхности его зелёных лат пробежали зловещие светящиеся прожилки. Сначала несколько, потом — целая сеть, словно броня, которую он носил, была не металлом, а хитиновым панцирем живого существа, и теперь это существо умирало. Именно тогда его броня вспыхнула. Ослепительное зелёное пламя охватило её с головы до ног. Оно не жгло камень под ним, не опаляло воздух неистовым жаром. Нет. Оно пожирало только саму сущность — металл, насыщенный проклятием, и демоническую энергию, спрессованную в форму. Латы превращались в мириады сверкающих изумрудных искр, которые взмывали вверх коротким прекрасным фейерверком и рассеивались в воздухе, словно пепел, не оставляя ни дыма, ни запаха гари. Вспышка была яркой и быстрой, осветив на мгновение всё ответвление призрачным, ядовито-изумрудным светом. А когда свет наконец-то угас, на полу не осталось ничего от демонического воина. Ни крепких зловещих доспехов, ни чудовищного меча, ни вселяющей ужас ауры мощи. Осталось лишь обессиленное человеческое тело, в луже собственной крови и промышленной пыли. Измученная, покрытая синяками и ссадинами плоть. И глаза. Глаза, в которых теперь не было ни зелёного огня, ни даже ярости — только разъедающая бессильная досада, глупо уставившаяся в потолок, не в силах даже повернуть голову. Чудовищная машина мести внезапно заглохла за метр до финишной черты. Мотор выключился, топливо иссякло, а все шестерёнки застыли. Будто сама Судьба, — эта насмешливая коварная стерва, — решила подразнить его. Дала ему почувствовать вкус долгожданной мести на кончиках пальцев, уже сжимающих горло врага… лишь для того, чтобы в последнюю решающую секунду вырвать её из ослабевших рук и оставить ни с чем. С пустыми ладонями и леденящим осознанием провала. Физическая слабость разливалась по его телу тягучим холодным свинцом, сковывая каждое движение. Но это было ничто по сравнению с тем, что происходило внутри. Сознание, замутнённое ярость и адреналином, вдруг прояснилось с невыносимой ясностью. Туман гнева рассеялся, и в образовавшейся пустоте всплыл один-единственный, простой факт. Допинг… Его взгляд, всё ещё устремлённый в потолок, потерял фокус. Губы беззвучно шевельнулись. Он совершенно забыл о его времени действия. Эта простая, но позабытая в пылу сражения истина ударила в виски с силой, превосходящей любой удар Хиираги. Она отдавалась гулким болезненным эхом в черепной коробке, нарастая и превращаясь в оглушительный внутренний рёв собственного бессилия. А ведь он был так близок… Его пальцы уже чувствовали хрупкое тепло кожи на горле этого ублюдка. Ещё одно мгновение — одно-единственное! — и всё было бы кончено. Месть, ради которой он раз за разом ставил на кон всё, так и осталась не свершённой. Она ускользнула, как вода сквозь пальцы, оставив в ладони лишь влажную горечь поражения. Котаро хотелось кричать. Хотелось сорвать голос в немом рыке ярости. Хотелось что-то разрушить — разнести эти стены, эти трубы, этот проклятый мир, который снова и снова отнимал у него самое важное. Хотелось просто ударить кулаком об землю, чтобы хоть как-то выместить это омерзительное и снедающее нутро чувство — чувство абсолютной и унизительной беспомощности. Но его пальцы лишь беспомощно скользили по пыльному холодному полу, не находя сил даже на крепкую хватку. Мышцы отказывались слушаться, а тело было подобно разбитой куклой, которую бросили в угол. Беспомощный. Проигравший. И хуже всего была даже не физическая немощь. Хуже всего была ярость. Не та, что рвётся наружу, а та, что, не найдя выхода, пожирала его самого. Она выжигала изнутри все, не оставляя ничего, кроме тлеющих углей сожаления и беспросветной пустоты. Он так близко подобрался к концу своей саги о мести, что практически почувствовал её вкус на губах — металлический, как кровь, и горький, как пепел. И этот вкус теперь был отравой. Внезапный натужный шорох неподалёку грубо сбил ход его мыслей, оборвав петлю самобичевания. Не было нужды гадать. Кто ещё, кроме того ублюдка, мог двигаться в этой каменной могиле? Судя по звукам, подъём давался ублюдку с огромным усилием. Приглушённый сдавленный стон, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы. Тихий скрежет подошвы о камень, будто каждое движение давалось ценой невероятной боли. Тяжёлое и прерывистое дыхание, похожее на работу сломанных мехов. Каждый шорох, каждый хриплый звук кричал о нечеловеческих усилиях, о колоссальной боли, преодолеваемой лишь одной стальной волей. Подъём давался Хиираги ничуть не легче, чем самому Котаро когда-то. Эта мысль мелькнула в голове, принося мимолётное уродливое удовлетворение. Хоть что-то хорошее… Пусть и ценой собственного поражения, он всё же довёл этого монстра до такого же состояния — полного и животного истощения. Они были равны теперь. В своём падении. Но не прошло и десятка секунд, как тень упала на него, перекрыв тусклый пыльный свет, пробивавшийся откуда-то сверху. Хиираги... Со всё той же идеально ровной вымуштрованной спиной и холодным взглядом. И это — невзирая на его тяжёлое состояние, на сломанные кости, на кровь, сочащуюся из раны на боку. Этот монстр остановился прямо над его лежащим телом. Его фигура на фоне высокого бетонного свода казалась огромной — не из-за физической мощи, а из-за контраста. Контраста между вертикалью и горизонталью, между стальной волей, ещё держащей на ногах, и дрогнувшей волей, сгораемой в пламени бессильной злобы. Ублюдок ничего не говорил. Он лишь смотрел. Его взгляд был холодным и бесстрастным, как у матерого хирурга, оценивающего место для будущего разреза. В нём не читалось ни ненависти, ни злорадного триумфа — лишь полная, почти бесчеловечная отстранённость. Так смотрят на редкий, с трудом добытый экспонат, а не на поверженного врага. И в этом взгляде была своя, леденящая душу правда. Чего ещё можно было ждать от того, кто давно перестал быть просто человеком? С тяжёлым хриплым выдохом, похожим на скрежет камня, Хиираги медленно опустился рядом. Он припал на одно колено. Его движения были медленными, но неуклонными, как движение тектонической плиты. Его единственная уцелевшая рука, — правая, — поднялась и коснулась медленно вздымающейся груди Котаро. Прикосновение было холодным. В нём не было ни жалости, ни грубости. И в этот миг перед глазами Котаро, с мучительной чёткостью, всплыли картины из прошлого. Тот самый подземный туннель, пропитанный запахом крови и пыли. Тот же бесстрастный взгляд, смотрящий сверху вниз. Та же холодная безжизненная рука, протягивающаяся и касающаяся груди его подруги, Инори. Сценарий повторялся с пугающей точностью. — Кха-а!.. Стон, вырвавшийся из его горла, был не криком ужаса, а глухим сдавленным звуком, рождённым мучительной болью. Пальцы Юичиро с хирургической точностью вонзились в определённую, едва ощутимую точку между рёбер. К счастью, они вошли не глубоко, не повредив жизненно важных органов. Но этого вполне хватило, чтобы всё его тело пронзила жгучая агония, словно в рану влили расплавленный свинец, смешанный с жидким азотом. Боль была не физической в привычном смысле — она грызла душу, корёжила самое понятие «я». И она лишь продолжала нарастать, пульсируя в такт с каждым толчком сердца, пока ладонь Юичиро опускалась всё глубже, преодолевая плоть и мышцы, словно ища что-то прямо в центре его бытия. И пальцы наконец-то нащупали искомое. Сгусток. Чужеродный и пульсирующий, живой. Он был похож на второе сердце, заключённое в кокон из тёмной энергии. Ядро Демонического Императора. Прикосновение к нему вызвало не новую волну боли, а нечто иное, куда более пугающее чувство. Внутри Котаро всё будто похолодело. Вся мучительная агония, всё неистовое отчаяние вдруг отступили, стали чем-то далёким, незначительным и маловажным. Будто сам мир решил остановить свой ход, затаив дыхание, чтобы в полной тишине пронаблюдать за неминуемым исходом. В этой абсолютной отстранённости было что-то сверхъестественное и жуткое. Но в тот самый миг, когда пальцы Юичиро уже обхватили пульсирующее ядро, а мышцы его руки напряглись для решительного рывка… он замер. Резко. Полностью. Как статуя. Так, будто почувствовал что-то. Что-то, что не должно было здесь быть. Это подтверждали и его глаза. Зрачки, до этого полные холодной решимости, внезапно сузились, превратившись в тонкие вертикальные щелочки. Они словно походили на глаза хищной рептилии или самого демона. В них вспыхнул не страх, а мгновенная настороженность. И тогда раздался шорох. Тихий. Едва-едва заметный, на грани восприятия. И, что самое важное — неестественный. Не звук падающей пыли или скрип металла. Это был осторожный звук движения. По логике, его не должно было быть в этой бетонной гробнице. По одной простой причине — их было двое. Котаро, пригвождённый к полу, и Хиираги, склонившийся над ним. Посторонних тут в принципе не могло быть. Вот только Хиираги считал иначе. Сработало ли его нечеловеческое чутьё, выхватывающее малейшую фальшь в окружающем мире, или боевая интуиция, выкованная в сотнях схваток и отточенная до рефлекса, — Котаро не знал. Однако ублюдок сорвался. Резко, без осмысления, подчиняясь лишь примитивному сигналу опасности, вшитому в подсознание. Его рука вырвалась из груди Котаро стремительным движением, а тело рвануло в сторону ещё до того, как мысль успела оформиться в крик «УХОДИ!». Видимо, так он пытался уйти с линии атаки или сорваться с места удара ещё до его нанесения. Вот только ублюдок не учел одного. Его тело. Измождённое и измотанное до предела болью, кровопотерей и адской усталостью. Мышцы, простреливаемые острой болью при каждом резком сокращении, ответили на приказ мозга не мгновенным рывком, а предательской медлительностью. Это была не скорость, а мучительная пародия, словно он пытался бежать по дну смоляной ямы. Чем, собственно, и воспользовался вторженец. Последовала вспышка чистого сконцентрированного движения, которое промелькнуло на самом краю зрения. Оно было похоже на зыбкое искажение пространства, сложившееся в форму, слишком быструю для человеческого глаза, да и для любого глаза вообще. Заметить такое можно было лишь реакцией, превосходящей человеческую в разы, улавливающей не действие, а сам намёк на его начало. Силуэт Хиираги исчез из поля зрения Котаро достаточно быстро — его попросту не стало на прежнем месте. Но прежде, чем он растворился в темноте, глаза брюнета, затуманенные шоком, успели зацепиться за нечто совершенно иное. Яркое и резкое пятно, яростно выделявшееся в здешней полутьме своим неприкрытым живым движением. Это «нечто», — длинное и гибкое, — плавно описало в воздухе одну круг, затем второй, разбрызгивая при этом темные, почти чёрные в тусклом свете капли, которые летели медленно, будто в невесомости. А затем оно с глухим влажным шлепком упало на пол в нескольких шагах от Котаро. Боль в его собственной груди взвыла в унисон, но теперь её заглушало неистовое любопытство, пронзившее туман сознания острой холодной иглой. Не без усилий, скрипя напряжёнными одеревеневшими мышцами шеи, Котаро сумел повернуть голову в правую сторону. Совсем чуть-чуть. Так, чтобы одним, уже застилаемым кровью глазом, увидеть то, что теперь лежало на земле. Любопытство взяло верх над болью… и не зря. Неподалёку, среди груды битого бетона и скрюченной арматуры, беспомощно лежала она — отсечённая по локоть рука. Пальцы всё ещё были сведены в последней инстинктивной судороге, будто цепляясь за уже несуществующее оружие или пытаясь за что-то ухватиться. Из культи, — с идеально ровного, зеркально-гладкого диагонального среза, — медленно сочилась густая, почти чёрная кровь. Она медленно растекалась по пыли и щебню, впитываясь в них и оставляя после себя зловещие темные пятна. Тут даже гением не нужно было быть, чтобы понять, кому именно она принадлежала. Похоже, что Игра внезапно обрела нового и непредсказуемого игрока. Воздух, ещё секунду назад вибрировавший от напряжения их дуэли, теперь был пронзён холодным и отточенным присутствием. Вопрос застыл в пространстве, острый как бритва: кем именно этот неизвестный был для самого Котаро? Нежданным союзником или новым, ещё более опасным врагом, пришедшим поживиться остатками? Вновь огромные усилия, скрип перенапряжённых до предела мышц, вспышка белой горящей боли во всём теле — но сквозь невыносимую агонию Котаро сумел-таки повернуть голову влево. Туда, где разворачивалось новое столкновение. Как он и предполагал, Хиираги всё-таки лишился руки. Правой. Той самой, уцелевшей в предыдущей битве, на которую он опирался и которой держал клинок. Теперь на её месте осталась лишь короткая культя с идеальным срезом, из которого обильно, с неприличным шипением хлестала тёмная, почти что черная кровь. Но что поразило Котаро больше всего, так это реакция самого ублюдка. Вернее, её полное отсутствие. Хиираги не закричал. Не рухнул. Он лишь болезненно поморщился, будто от внезапной резкой головной боли, и оценил полученный урон холодным взглядом хирурга, вскрывающего чужое тело. Да, больно. Да, неприятно. Но терпимо. На его лице не было ни тени паники, ни вспышки ярости, ни даже гримасы нестерпимой боли — лишь лёгкая, почти недоуменная тень досады, будто он лишился полезного, но в конечном счёте заменимого инструмента, а не части собственной плоти и кости. Это бесчувствие было страшнее любого вопля. А что насчёт незваного гостя? Им, к полнейшему удивлению Котаро, оказалась… сидевшая на хвосте горилла… точнее, принцесса. Она стояла в нескольких шагах от Хиираги, замершая в низкой смертоносной стойке. Будто пружина, сжатая до предела и готовая сорваться в следующий, ещё более быстрый рывок. Её фигура была неподвижна, но от неё веяло такой концентрированной и готовой к взрыву силой, что воздух вокруг казался гуще. В её опущенной правой руке сверкало тонкое и изогнутое, как коготь дракона, лезвие катаны. С его идеально-отполированного острия медленно, словно нехотя, скатывалась единственная капля крови — та самая, что только что текла в жилах Хиираги. Непонятно, каким чудом эта блондинка сумела догнать его, учитывая тот затопленный таинственный туннель, полный неожиданных поворотов и опасностей. Но подоспела она вовремя. Буквально вырвала жизнь Котаро из уже сомкнувшихся лап самой Смерти. За что, конечно же, брюнет был ей безмерно благодарен, даже если эта благодарность тонула в море боли и шока. «Не зря все-таки прислушался к Наймаро», — промелькнуло в его затуманенном сознании, словно последняя ясная мысль перед погружением в беспамятство. И в тот самый момент, будто по незримому сигналу, взгляды двух людей встретились. Холодный взгляд принцессы Кирихары бесстрастно просканировал распростертое тело Котаро, фиксируя масштаб повреждений — угрожающую бледность, кровавые раны и прерывистую работу грудной клетки. Затем, на долю секунды, он впился в его лицо. В этих серых, как зимнее море, глазах не было ни сострадания, ни дружеской нежности. Лишь ледяная решимость и висящий в воздухе немой вопрос: «Жив? Можешь двигаться?» Это был взгляд не спасительницы, а временного союзника в сложной операции — расчетливый, без иллюзий и лишних слов. Закончив молниеносную оценку раненого, всё её внимание сосредоточилось на Хиираги. В ответвлении сгустилась тишина. Тяжелая и звенящая, нарушаемая лишь хриплым дыханием Котаро и мерзким неторопливым капаньем черной, почти маслянистой крови на бетон. Её цепкие глаза проводили безошибочный анализ противника. Множественные рваные раны, глубокое и пульсирующее повреждение на левом бедре, беспомощно повисшая левая рука. И главное — свежая, идеально ровная культя правой руки, лишившая его, по сути, сил к сопротивлению. Она заметила, как мелко дрожат мышцы на лице Хиираги от сдерживаемой боли, но не обнаружила в его позе ни паники, ни обреченности. Нет, было нечто иное. Собранность. Опасная и концентрированная, как сжатая до предела боевая пружина, готовая сорваться в последнем отчаянном щелчке. — Все кончено, Хиираги Юичиро. Её голос быстро разрезал гнетущую тишину, прозвучав спокойно, ровно и с убийственной четкостью, словно она зачитывала приговор, уже подписанный самой реальностью. — Ты загнан в угол. Ранен. Лишился оружия и последней уцелевшей руки. У тебя не осталось ни сил, ни проклятой энергии, чтобы дать мне отпор или хотя бы сбежать. Поэтому сдайся. В её интонации не было ни злобы, ни торжества или жажды мести — лишь непреложная реальность. Она не угрожала. Она констатировала факты. Последствия отказа в такой ситуации были настолько очевидны и неминуемы, что не требовали озвучивания. — Сдайся, и, возможно, тебе сохранят… — Жизнь? — Хиираги оборвал её фразу. Его собственный голос, хриплый и прожигающий, взорвал тишину знакомой искрой вызова. — Как трогательно… Договорить он не успел. Его слова поглотил низкий нарастающий гул, мгновенно заполнивший всё ответвление. Воздух вокруг самой принцессы содрогнулся, закипел и воспламенился. Не с грохотом, а с тихим зловещим шипением, будто ткань мироздания закипала от одного её желания. По лезвию её клинка пробежала, а затем вспыхнула ярко-желтая полоса пламени. Холодное, ослепительное и всепожирающее. Пламя не просто горело — оно излучало слепящий, почти физический свет, который словно выжигал саму тьму. Бетонные стены ответвления на миг превратились в литые золотые плиты, и каждая трещина, каждый подтёк грязи и крови проявились с болезненной чёткостью. Казалось, что сюда, с самих небес, опустилось само солнце — не дарующее жизнь, а карающее, безжалостное и всевидящее. Нестерпимый жар стремительной волной прокатился по помещению. Он высушил застывшую кровь на полу до состояния растрескавшейся корки, опалил останки гулей, заставив их тлеть, и обжёг кожу даже на расстоянии. Дышать стало больно, ведь воздух буквально выгорал. Это была не атака. Не подготовка к удару. Это была демонстрация. Демонстрация абсолютной, подавляющей и совершенно иной силы, перед лицом которой нынешняя мощь Хиираги казалась жалкой и затухающей искрой на фоне целой сверхновой. Она не собиралась его добивать. Она лишь показывала пропасть между ними. Ту самую пропасть, через которую не перепрыгнуть с одной рукой и пустым ядром. Пламя пульсировало в такт её дыханию, а взгляд, теперь отражённый в золотых бликах на лезвии, вновь устремился на Хиираги, ожидая его ответа. Молчаливого признания. Капитуляции. Любой реакции, кроме того последнего самоубийственного рывка, который она была готова стереть с лица земли в мгновение ока.