Единственное верное решение

      Я вижу красный свет даже с закрытыми глазами, чувствую его кожей, когда волны холодом отражаются от стен коридора.       От моих шагов нет звука.       Вокруг запах паленого пластика, сигарет и жасминовых духов.       Лаборатория научного центра. Проклятое место. Впереди, за стеклом я вижу, как Арас обнимает Арона Вайса. Их движения замедлены, а вокруг пустота. Откуда идёт свет?       Я оборачиваюсь и вижу себя. В клетчатой рубашке, в джинсах, с тонкой сигаретой во рту и с пистолетом в руке. — Решайся, — говорю я.       Но с чьих губ слетела эта фраза?       Просыпаюсь от выстрела: звон в ушах, пахнет порохом. Однако я целехонька. Эх, работа с Кенни никого до добра не доведёт — такое странное дерьмо мне ещё не снилось.       Потягиваюсь на кровати и смотрю в окно: темнота, но уже чувствуется краснеющая заря. Сегодня суд. Я планировала выспаться и выиграть. Выспаться — провалено; теперь главное — не обосраться с речью.       Звон в ушах постепенно затихает. Спать больше не хочется, как и вылезать из тёплой кровати — дубак. Только образ Арас и Арона не выходит из головы… Уайт, Вайс. Белый. Одно значение у фамилий, если переводить. Тяжело вздыхаю: голова гудит от потока мыслей и шума в ушах. А затем приходит озарение.       Арас — «Сара» задом наперёд. Фамилия — перевод собственной. Поворачиваю голову в сторону её койки: она мирно спит, ни о чём не догадываясь. Если доложу о ней разведке, то Арон больше не будет на них работать. А значит, Эрвин вновь примется за меня. Хотя ему выгодно, то что сейчас я вдали от разведчиков. И Саре сказать ничего не могу: вряд ли она в курсе того, что отец воссоздал инцидент телепортации, чтобы её найти. Но если будет знать, что я тоже попаданец, может ненароком меня сдать. А в то время, когда за мной следит военная полиция, разведка и все кому не лень… Что ж, Сара, меньше знаешь — крепче спишь.       Итого мы имеем: я не могу работать в Подземке из‑за Кенни, на поверхности — из‑за суда, в разведке — из‑за безумного плана Эрвина. Красота. Чёртовы интриганы, чтоб вас всех титан сожрал. А ещё под боком у меня второй попаданец, третий чёрт знает где, но сейчас это не главная проблема.       А что если податься в гарнизон? Если верить слухам, они — бесполезные алкаши, пропивающие налоги. Мне весьма подходит. Но… Сначала надо выиграть суд. Иначе единственное вакантное место — кладбище. Или канава, зависит от того, сколько я успею сказать перед тем, как Кенни снесёт мне башку.

***

      Здание суда. Внутри холодно и душно одновременно, пахнет старостью и пылью. Рой, адвокат престарелого извращенца, подкинул мне некоторые документы… Однако толку от этого нет: адвокатов у него несколько, и они могли сто раз речь поменять. Остаётся надеяться на то, что мои представления и выходка Кенни не обойдутся мне боком.       Осматриваю зал: внутри газетчики, присяжные и простой люд. Роя не видно — как крыса, свалил с тонущего корабля. Кенни тоже не видать, что очень кстати: если провалюсь, будет хотя бы малый шанс сбежать. В зал заходит судья, все встают в приветствии. Наконец‑то — а то так и отрубиться можно было. Зачитывает обвинения, вновь делая упор на мою некомпетентность. А это он молодец: такое проще разрулить будет.       В моем мире само это заседание было бы дикостью. Коннор — обнаглевший буржуй, насильник, убийца, доказательства на любой вкус и цвет… Правда, у меня на родине его посадили бы на пару лет, а потом он вышел бы по УДО. Но все же никому бы в голову не пришло обвинять бедного врача… Стоп. Мозги от недосыпа плавит. Именно так в моем мире всё и случилось бы. А тут хоть есть шанс, что гада после суда линчуют. Или упадёт сорок раз на нож. Такое порой случается с неугодными.       Коннор обвиняется в развратных действиях в отношении ребёнка, подкупе, использовании полномочий в корыстных целях и т. д. Ничего нового.       — Также ответчик подал встречный иск о клевете с требованием лишить Алису Рахту врачебной лицензии, взыскать денежные средства в качестве моральной компенсации и оплатить юридические издержки, — читает судья, поправляя очки.       Адвокат Коннора чуть ли не сияет, а мне блевать охота.       — Свидетели утверждают, что она оказывала «медицинские» услуги женщинам с низкой социальной ответственностью в Подземном городе, — готова поспорить, что у адвоката стояк на звук собственного голоса, когда он говорит следующее. — Несколько из которых уже не в состоянии что‑либо сказать против, ибо отошли в мир иной после её манипуляций.       — А вы попробуйте живых допрашивать, если не боитесь в своей деятельности использовать что‑то кроме спиритической доски и некачественного парфюма, — это правда, тут задохнуться можно. — К тому же, моя компетенция никак не влияет на то, что ответчик хер в штанах удержать не может.       Он до безобразия спокоен, а меня просят вести себя прилично в здании суда. Сколько же они властям на лапу дали?       А ситуация такова, что я даже шансы успеха и провала предугадать не могу. Кто кого подкупил? На кого работает Кенни и зачем ему законным путем убирать Коннора? Единственное, на что я могу рассчитывать — моя харизма и факты.       Но одно я знаю точно. Если проиграю — на нож сорок раз падать буду я. И не важно кто это устроит — Кенни или люди Коннора.       Вызывают свидетелей. Доктор Валериус рассказал о том, как я появилась как гром среди ясного неба, сделала операцию Анике и гордо пошла хвастаться обо всём репортёрам. Мнение после его речи сложилось неоднозначное — просто потому, что люди ни хрена не поняли. Дебилы. После доктора выступали проститутки. Благо, обошлось без жалоб и претензий и они не спалили ту мою схему с подставой. А спустя долгую череду словесных полемик и закидывания друг друга наинужнейшей терминологией адвокат Коннора вызывает эксперта — престарелого доктора, настолько покрывшегося плесенью, что из него можно грибной суп варить. «Эксперт» надевает очки с толстенными линзами и читает с бумажки… Медленно, хрипло. К тому же ересь.       — Согласно исследованиям, разные гены людей отвечают за наследование альбинизма. От сего происходят разные типы выраженности данного явления, — старик кашляет, а текст мне кажется подозрительно знакомым. — Также прошу отметить: прабабушка этого ребёнка также была альбиносом, а значит, её потомки могли унаследовать данный дефект.       В этот момент я еле сдерживаюсь от того, чтобы не начать бить его учебником по биологии. Эти идиоты актёра наняли? Что за херня вообще происходит?! А главное — присяжные слушают его с открытыми ртами. И откуда они вообще слово‑то это взяли? Здесь до открытия генома как пешком до Марса…       Глубокий вздох. Выдох. Нельзя орать на неграмотных людей в зале суда.       Да и какая разница… Альбинизм ребёнка Аники — биологическое доказательство того, что Коннор ему и отец, и дедушка. Даже если эти умники вывернут науку наизнанку, показания самой Аники это никак не изменит. Хоть её здесь и нет, об этой истории не слышали только глухие.       — Прошу заметить, что вы путаете обычную наследственность с заболеванием, которое может появиться только у потомков двух носителей гена, — говорю таким тоном, что температура вокруг должна упасть на пару градусов. Главное — не злиться сейчас.       Дед фыркает, смотрит на меня как на заведомо проигравшего человека.       — Рахта, если вы обратитесь к научному труду «Внешние признаки и их наследование», то поймёте, что внешние признаки могут наследоваться сквозь поколения.       — Поверьте, в этом труде нет и слова о том, что вы мне сейчас говорите.       Люди в зале начинают шептаться, косо смотрят то на меня, то на эксперта. Коннор сидит в позе победителя, даже не слушая, будто знает финал этого разговора.       — Рахта, тогда рекомендую прочитать его ещё раз, — говорит старик, отодвигая от себя бумажку и поправляя очки. — В целях саморазвития.       Улыбаюсь и качаю головой. Цирк с конями, а не суд. Хотя что ещё ожидать от средневековья? Даже оскорблять пытается — жалкий пример показать превосходство.       — В этом нет нужды, ибо я автор.       Улыбка моя стала шире, а шёпот в зале затих. Старик начал рыться в бумагах своей речи, а когда нашёл подтверждение моих слов, швырнул их на пол так, будто бумаги эти использовались в сортире, а он лишь сейчас это заметил. Коннор раскраснелся и стал пыхтеть, как жирный хряк; его адвокаты засуетились. Обосрались вы с обоснованием, товарищи, что уж тут поделать.       Пока эти дегенераты мешкают, пользуюсь моментом. Место главного балабола я никому в этом мире не отдам.       — Этот случай ещё раз подтверждает мою правоту, а учитывая показания Аники Коннор, несложно прийти к выводу, что перед нами старая развратная свинья.       Делаю небольшую паузу и окидываю взглядом зал. Все в ахере — то, что надо.       — Мистер Коннор годами насиловал свою дочь, пытался продать мне ещё не рождённого ребёнка, а недавно на ограде его поместья обнаружили изувеченных проституток. Видимо, так скучал по дочери…       — Да как ты смеешь! — крикнул Коннор, брызжа слюной на несколько метров. Хорошо, что я далеко: не хочу сразу после суда бежать греть воду для ванной.       — Алиса, продолжайте, — хрипло сказал судья, а затем с едва уловимой усмешкой добавил: — Только более сдержанно.       Киваю. Мой оппонент трясётся от злости, а его адвокаты — от понимания того, что сегодня они ничего не заработают.       — Я повторю, что мои слова — это не единственное доказательство его вины. Его собственная дочь выступает против него, однако её даже не позвали на это заседание, ссылаясь на возраст. И прошу заметить, что этот самый возраст не помешал Коннору растлевать её.       Выхожу со своего места, чтобы обратиться напрямую к присяжным. Сразу замечаю тех, перед кем недавно «спасла» женщину на улице. Ох, их взглядом можно камни резать.       — Мистер Коннор богат, и это богатство внушило ему, что он выше закона. Выше человеческих жизней. Сегодня вы можете спустить его с небес на землю, заставить ответить за всё то зло, что он творил, откупаясь от всех деньгами.       С гордо поднятой головой возвращаюсь на своё место. Зал молчит. Атмосфера стала слишком напряжённая, чтобы что‑то обсуждать. Всё их внимание теперь моё.       Речь его адвоката я слышала буквально как «пук, среньк», однако некоторые моменты оказались весьма забавными:       — Мой клиент исправно платит налоги, занимается благотворительностью, — голос его слегка дрожит. — После падения стены он спас сотни жизней, давая людям хлеб и работу…       — Ту самую работу, где люди дохнут на полях от истощения? — едва сдерживаю усмешку.       — Рахта, сейчас не ваш черёд говорить, — замечает судья.       Адвокат понимает, что оплошал. Я проезжала с Леви мимо тех полей, когда мы доставляли документы… «Дал хлеб» тут не подходит: люди были настолько тощими, что там даже крошками со стола не пахло. И простой народ это понимает — не в вакууме же живут.       — Алиса Рахта годами жила за стенами, вместе с титанами, — на лице адвоката появляется едва заметная ухмылка‑оскал. Это и есть твой козырь? Как слабо. — Вернулась сюда, живьём режет рожениц и вынимает из них больных детей. Откуда нам знать, что это не трюк? Не проделка сумасшедшей, которая уже получила славу мясника?!       Откровенно зеваю. Это всё меньше походит на заседание суда и всё больше на собрание бабок у подъезда. Хотя на некоторых это подействовало. Недоумки.       — То есть, по‑вашему, я запихала больного ребёнка в двенадцатилетнюю девочку, потом заявилась, чтобы вырезать его из неё, чтобы… насолить этому толстосуму? — тяжело вздыхаю. — Я врач разведки, хоть и в отставке. Я спасала жизни солдат, которые защищают людей, рискуя собой.       Делаю паузу, чтобы оценить реакцию. Мнение о разведке у людей далеко не всегда приятное, так что здесь надо быть осторожней. По лицам присяжных ни хрена не понятно. Судья смотрит на происходящее, как я — на премьеру «Звёздных войн» в своё время. Что ж, продолжаем давить своими заслугами.       — Я организовала лекарскую школу. Бесплатную. Для всех, кто обладает талантом к врачеванию. Я открыла медпункт, доступный для людей всех сословий. Миролюбивый мясник получается, не находите?       Как приятно хвастаться делами Эрвина… Только вот у него без меня бы ничего не вышло.       — Несколько лет с титанами бок о бок… Что ты такое? — А вот здесь уже чувствуется что‑то личное. — Что ты себе позволяешь? Думаешь, что можно вот так просто вернуться и делать всё, что вздумается? Пока люди тысячами умирали в пастях этих тварей, ты спокойно жила с ними. У каждого в зале есть родные и близкие, которых они потеряли. А ты жила с их убийцами, — глаза адвоката аж покраснели от злости. — Этим всё сказано. Ты приспешник этих тварей. Такой же монстр.       Браво! Только вот… к делу это не относится.       Присяжные удаляются для вынесения решения. Коннор шипит на своих адвокатов, краснея и пыхтя. Люди в зале активно обсуждают это шоу.       Встаю и выхожу из зала — на перекур. После такого дерьма надо хоть как‑то нервы успокоить. В гардеробной забираю потрёпанное пальто и иду на выход. Сердце колотится. Хочется орать. Руки дрожат и я прячу их в карманах пальто. Коридор полон людей, и все таращатся на меня, как на особо уродливого титана. Уроды.       На выходе замечаю знакомую фигуру в ковбойской шляпе. Вот у него сигарету и стрельну.       — Сахарок, угости даму сигаретой, — тихо говорю я; голос хрипит после дебатов.       Он протягивает пачку, прикуривает мне, и мы отходим в сторону от главного входа. На нас медленно падают снежинки и таят на одежде. Кенни смотрит на меня, цепляясь за детали костюма и причёски.       — Сегодня хотя бы прилично выглядишь, а не как неопознанный труп.       — Кто бы говорил. Твоя рожа — как антиреклама выпивки.       Он хмыкает, ничего не отвечая.       — Ну что, помогли твои трюки и расследования? — В голосе ноль интереса. Ищет, чем тишину разбавить. Ведь какая разница, когда уже всё прошло и остаётся только ждать результат.       — Хрен знает. Играть в милашку и давить на жалость детьми не прокатило — даже пробовать не стала. А присяжные… Вот честно, ебла у них настолько тупые, что вообще непонятно, чем и как они думают. Но те, перед кем я шоу устраивала, косо на Коннора смотрели.       — Если проиграешь… То не просто сдохнешь. У меня из-за твоих фокусов кошелек заметно похудел. В общем, умирать долго будешь.       — А может, отработаю? — подмигиваю ему.       Он хмурится и морщит нос. Ну да, я помню, какие женщины в твоём вкусе. И я не в их числе. Срака.       — Будем надеяться, что твоя пиздабольская магия сработает. А если нет… — проводит пальцем возле горла.       Смотрю на него и понимаю, что мне уже насрать. Выдохлась. Нет сил париться ещё и из‑за Аккерман. Если убьёт, не придётся больше над всем этим дерьмом голову ломать.       — Решил заделаться убийцей монстров?       Кенни скалится, выпуская клубы дыма. По его небритой роже трудно понять, о чём он думает — и думает ли вообще.       — Из тебя монстр, как из меня титан, — затягивается, смакует. — Если жирдяя посадят, я от тебя отъебусь, куколка.       — Даже скучать по мне не будешь?       Он приподнимает бровь, фыркает.       — Сдалась ты мне, — он делает большую затяжку, смотрит вдаль, а затем говорит: — Знаешь, ведь когда мы познакомились, я с тобой просто про Коннора поговорить хотел. А ты такую клоунаду устроила, что было не удержаться от угроз.       Выдыхаю дым. Вкус — дрянь. Зато крепкое.       — Да ну? — смотрю на него, пытаясь понять, врёт или нет. — Вот прям на светскую беседу рассчитывал?       — Типа того, — усмехается и смотрит в глаза. — Дам один совет. Прежде чем вешать лапшу на уши, ты хоть выслушай собеседника.       — Приму к сведению, — огрызаться или спорить сил нет. — Пойдём, скоро будут приговор оглашать.       — Я тут подожду.       Светиться не хочет — могу понять. Медленно, не торопясь, иду в главный зал. По пути также медленно сдаю пальто в гардероб. Хочется максимально оттянуть момент. Просто потому что люди — олухи, которые могут повестись на бред про дружбу с титанами и напрочь забыть про то, что за их счёт этот хряк творит дичь. Насилует детей? Да похер, тут же баба с титанами тусуется! Вот это я понимаю — событие! Если проиграю, перед смертью дам Кенни пару идей насчёт оружия и ядов. Чтобы гадам не жилось спокойно.       Заходя в зал, смотрю прямо, уверенно. Не хочу видеть лица этих кретинов. Внутри так же холодно и всё также воняет. Присяжные вернулись, выбрали главного, который перед оглашением приговора толкнул настолько тупую и скучную речь, что я почти уснула.       — …Решением суда присяжных приговаривается к смертной казни без права подать апелляцию.       Стоп? Что?! Прослушала — это меня или Коннора казнят?       Сраные кошмары, на ходу сплю, пока судьбы людей решаются. Присяжный кашляет, и каждая секунда длится вечность.       — В отношении дела об Алисе Рахте — снять все обвинения, но отправить на психиатрическую экспертизу.       Блядь. Хорошо, что казнят не меня, но в дурку явно упечь хотят. Коннор хватается за сердце и падает в своё кресло. Адвокаты суетятся. Вряд ли они это вывезут.       Хочется прыгать, плясать и расцеловать каждого присяжного! А когда смотрю на мокрого от страха Коннора, на душе так тепло становится. Но… Какого хрена? Меня? В психушку? Вот что бывает, когда дегенератам дают право голоса. Ладно, это проще, чем судиться и думать о том, что Кенни меня прирежет. А сахарок-то обещал оставить меня в покое. Благодать. Почти.

***

      До дома я шла чуть ли не в припрыжку! Холодно, слякоть под ногами — пускай! Сегодня я победитель. Завтра, правда, вероятно, псих, но сейчас я буду праздновать. Кенни видно не было — чему я очень рада. Надоел. Да и по‑хорошему поводу он не появляется, маньяк хренов.       Открываю дверь, буквально залетаю на домой по скрипучим ступенькам. Арас… Сара на кухне — что‑то готовит. Работы нет. На сегодняшнее заседание её не вызывали. Аники тоже не было, из врачей только Валериус появился. Всех моих свидетелей замяли. А я всё равно выиграла.       — По твоему лицу вижу, что Коннор проиграл, — говорит она, заваривая чай. В доме пахнет выпечкой.       — Ещё бы! У старого пердуна не было и шансов, — кидаю пальто на вешалку, разуваюсь на ходу и плюхаюсь в кресло. — Но меня отправляют на экспертизу в дурку.       — Давно пора, — она смеётся и протягивает мне конверт. — Полагаю, это от мистера Холода.       Леви меня не забывает… Было бы проще, если бы он махнул на это всё рукой. Но все равно приятно. Пока я читаю, Сара ставит на столик чай и шарлотку. Аппетитно, но узнать, что мне там карлик настрочил, интереснее. Почерк ровный, красивый, ни единой помарки.       «Что ж, Клара Цеткин, я не думал, что ты и правда будешь мне писать. Можешь не волноваться: мою почту никто не читает. Слишком до хуя бюрократических писем — от этого даже у меня глаза кровью наливаются.       Спешу сообщить, что твой котяра отожрался и обнаглел. Однако некоторые команды выполняет, хотя тапки приносить пока не в состоянии, но это дело поправимое.       Ханджи и Петра по тебе скучают, активно проедая мне этим мозг. Если не остановятся, то письма и от них получать начнёшь. Задрали.       И ты всегда можешь вернуться обратно. В твоей комнате оставили всё как было (за исключением того свинарника — уж извини).       Без тебя тут слишком тихо, тупая ты пизда».       Вот же гаденыш.       И ведь обещание выполнил, о коте заботится. На секунду мне даже захотелось это всё увидеть. То как подросший кот пакостит разведчикам, как Эрвин строит коварные планы, как солдаты тренируются, пьют, живут, зная, что каждая вылазка может стать последней. Как Леви ругается, но наводит порядок вокруг меня. Но я не вернусь. Умирать за чужие идеалы — не моя тема.       — А улыбка‑то до ушей! — Сара садится напротив, пьёт чай. — Что пишет?       — Скучает, — пожимаю плечами и принимаюсь за пирог. Вкуснотища.       — Позови в гости, я вечерок и погулять могу…       — Куда? В дурку? — делаю глоток чая. Всё то же сено. Ну ничего, скоро я со всем разберусь, и наши финансы пойдут в гору. — Мне пока не до него. Да и того гляди эти упыри мне под шумок лоботомию сделают — и буду я слюни пускать да в пустоту смотреть.       — Возьми кого‑нибудь с собой. И кстати… Может, кавалера своего позовёшь?       Смешно. В плане силы ему равных нет… Только вот обойдусь я и без него. Ох, как всё сложно. Не мир, а говно какое‑то. Ладно, хоть в честь победы пирог поем, а не картошку.       — Ему не до меня сейчас. Да и думаешь, я паре дундуков вломить не смогу? — усмехаюсь, хотя понимаю, что, скорее всего, меня там завернут в белую рубашку, напичкают дурью (что в целом не так уж плохо), и буду я с дебильной улыбкой на птичек за окном смотреть.       — А какой он вообще? Ты о нём не рассказывала.       И почему спрашивает? Просто любопытно или что‑то подозревает?       — Представь себе маленькую злобную собачку, которой надоело на всех тявкать, — Сара хмурится, и приходится объяснить: — При этом абсолютно верную хозяину и способную врагу руку по локоть откусить.       — Теперь я понимаю, почему он тебе до этого не писал.       Сара выглядит как всегда. Шутит, ехидничает, лезет в личную жизнь. Интересно, она догадывается, кто я? Или что я догадываюсь, кто она? Ничего не понятно. Вот кто‑то попадает в другой мир — и на те: гаремы, сверхсилы, власть, роскошь. А мне что? Пиздец, суды, нищета, интриганы и Аккерманы. Где ж я так карму свою запустила, что заслужила эту жесть? Эх… Чай допью — и буду думать, что делать. А сейчас я победитель.