Терзание как искусство
11 марта 2026 г., 21:25
А там кого-то время лечит.
Я каждый день - к тебе навстречу.
И снова что-то оживает,
Чтоб умереть потом.
И вторит пульс шагам поспешным,
И рёбра вновь ломает нежность,
А ты идёшь, и снег сияет,
И нет следов на нём.
«Боль вчерашних дней». Karma Embrace
Меня не пугает смерть как явление. С тех пор, когда патологоанатом доверил мне делать трепанацию черепов. С тех пор, когда я хоронила родных. С тех пор, когда убила человека. Лужица крови медленно ползёт в мою сторону, заигрывая, шепча банальное «Memento mori». А я жду чего‑то более весомого. Смысла, наверное. Вот она уже хлюпает под ногой, кричит о том, чтобы я обратила на неё внимание. Смотрю на часы. Мне интересно, когда это закончится. Лужа в ответ источает запах, бьёт железом по ноздрям. Дальше — вкус? Это не ново. Стрелка на циферблате дёргается каждый раз, когда переступает цифру двенадцать. Пороховая кислятина не выветрилась, а гул стих почти сразу. Он длился ровно две минуты. Меня должна тронуть смерть или ненависть? Стучу каблуком — хлюпает. А ответа нет. Леви застрелился полчаса назад. Перед финалом подарив мне такой взгляд, который не получил бы даже колоссальный. Или тот сутенёр, оставивший его умирать подле трупа матери. — Ты будешь смеяться, но меня не тронет даже это. Вес ружья в руках тоже пытается на что‑то намекать. Но не о том, что стреляться из этого неудобно. Ствол во рту буду считать косвенным поцелуем. Тугой курок просит подумать. А когда стреляешь, думать не надо. Вздыхаю. Слишком глубоко для того, кто познакомил свои мозги с пулей. Так же, как и Аккерман, — лежит рядом, дышит. Не спит, что правильно: неприлично дрыхнуть под боком у человека, во сне которого устроил групповой суицид. — Леви, если решишь застрелиться, выбирай ствол покороче. Он хмыкает. Пожалуй, не удивится, даже если я скажу, что сегодня же возвращаюсь на свою родину верхом на радужном пони. Тишины больше нет. Лёжа на его плече, слышу биение сердца. Звук этот разгоняет остатки видения. — Опять кошмары? Ответ может понять и сам, поэтому молчу. Смотрю на него и думаю, что живым он всё же нравится мне больше. — Когда я в следующий раз отрублюсь, отнеси меня на мою кровать. — С тем же успехом можно положить рядом с помойкой, — зевает. И накрывает меня одеялом. Как попугая в клетке, чтобы заткнулся и заснул. Что я и делаю.***
Эти кошмары стали настолько частыми, что не будоражат. Даже кровь из носа перестала идти, только голова кружится. Привыкаю. Я попросила о дополнительной преподавательской нагрузке, и мне благородно отдали «Патриотизм». Ха, никогда не думала, что буду настолько очевидно наживаться на чужих идеалах. Если заплатят, хоть про воздержание и трезвость им вещать буду. Пока кадеты стекаются в аудиторию, запиваю таблетки вином. Леви натравил на меня Сару, и они на пару решили, что смесь валерианы и пустырника как‑то на меня повлияет. От кошмаров не избавило, но в сочетании с алкоголем эффект получается прикольный. Солнце слепит глаза даже в аудитории, поджигает морозные узоры на окне. И намекает, что мелких надо выгнать на улицу. Я ещё ничего не сказала, а они уже смотрят, как на врага народа. — Гимн знаете? — спрашиваю, зевая. — Сегодняшняя тема — символика государства. Говорят, что знают. А о том, что считают мои уроки бесполезными, — молчат. И это правда: титаны не испугаются ни флага, ни гимна. В рукопашном бою их не одолеть. В оказании первой медицинской помощи все преуспели ещё в прошлый мой визит сюда… В общем, Шадис щедро отсыпает мне всё то, что солдаты считают бестолковым, но оно должно быть в учебной программе по каким‑то стандартам. — Значит так, встали и пошли на улицу. Будете бегать и петь гимн до тех пор, пока он не въестся в ваш мозг настолько, что перед смертью последней мыслью будут его строки. — Мы и так на вашем рукопашном бегаем… — говорит Эрен, но всё же начинает собирать вещи. — И на половине уроков первой помощи тоже, — добавляет Энни, смотря в окно на то, как ветер игриво раздувает сугробы. Пью вино из кружки. Кислое, вонючее, но настроение поднимает лучше чая. Кадеты собираются; по глазам некоторых вижу, что уже спланировали план отступления в столовую. — Потом мне спасибо скажете, когда будете удирать с поля боя, обделавшись по уши. — Очень патриотично, — Эрен смотрит мне в глаза, бросая вызов. Ох, ну сам напросился. Жестом даю понять всем, чтобы сели на место. Хором скрипят старые стулья — и в воздухе пахнет чернилами. Кадеты пока не понимают, что хуже: бегать или слушать это. — Записываем тему: как и сколько раз в день надо любить родину… — Но тема была символика... государства? — Армин поднимает взгляд с конспекта. Серьёзно, записывает всё, что я говорю, и при этом не знает определения слов? — Вы же отказались петь гимн, патриоты, — акцент на последнем слове, взгляд на Эрена. В ответ молчание, как признание поражения. — Итак, родину надо любить по утрам, как только встанет… Эту замечательную мысль мне не дают закончить вопросом. Вопросом, который ставит в тупик. На первый взгляд — простой, но холодок по шее всё же прошёлся. — А где ваша родина? — на меня смотрит Райнер. Хм… Пацан вроде родом из окрестностей Шиганшины. Если ответить конкретно, то может меня раскусить: едва ли я знаю хоть одну достопримечательность или деревню того района. Пауза. Пальцы сжимают кружку. Запах спирта и чернил забивает нос. Он и раньше меня в чем-то подозревал. — Там же, где и твоя, — отвечаю, не меняя интонации. А теперь на меня уставился и Бертольд. Странный народ на окраинах: любят гляделки и тупые вопросы. Ещё и Эрен оттуда. Правильно титаны стену проломили: бог знает, кто ещё мог уродиться в таких местах.***
Леви ничего мне не рассказал. Ни хрена. Ни шантаж, ни подкуп, ни долгие беседы — о делах Эрвина молчит. Он здесь уже больше недели, но всё, что я выяснила, — Смиту весной понадобятся работники. А кадеты — идеальный вариант, потому что их можно припахать бесплатно. «Такому треплу, как ты, нельзя даже график чистки сортиров доверить», — всё, что я получила от капитана. Но есть и плюсы: пока он здесь, спихнула на него утренние занятия. А самое приятное — зарплату всё равно получу я. Дверь не скрипит, воет. Не смазывали со времён падения Марии. Леви на ладонь намотал платок — думает, что даже ручка заразная. Сразу не заходит, осматривает комнату, лицо его кривится. — Это проще сжечь, чем убрать, — так и стоит в дверях, и, не получив реакции, продолжает: — Пошли ко мне, поговорим. — Бегу и падаю, — я сижу за столом у окна, заполняю бумаги. — Ты опять про Кенни и суд расспрашивать будешь. — Буду. Но у меня есть выпивка. Наивный, я на это не поведусь. Мы в кадетском корпусе — если алкоголь заканчивается, я устраиваю рейд по вещам кадетов. У мелких всегда что-то припасено. — У меня работа, капитан, — киваю на кипу контрольных, которые надо проверить до вечера. Ругается сквозь зубы и идёт ко мне, ловко огибая скопления бутылок и прочего хлама. Вижу, что одет по форме — значит, сегодня давал мастер-класс по маневрированию. Берёт ровно половину контрольных, хмурясь, смотрит на первую страницу — почерк у детей как кривой шифр. — Даже если ты поможешь, мне надо готовиться к завтрашнему уроку, — поднимаю на него взгляд и разминаю пальцы, уставшие от писанины. — Я проведу. Вздыхаю, откидываясь на стуле. До чего же упёртый говнюк. И вот сдалось ему именно этот вечер со мной провести. Хм… Я ничего не теряю — минус работа, плюс градус в крови. Даже заманчиво. Протягиваю ему пустой табельный лист, журнал и темы программы патриотических уроков. То, что я уже проводила, отмечено в журнале, так что разберётся. — Что это за хуйня? — переводит взгляд на меня, и я улыбаюсь. — Я всё понимаю… Но зачем это вообще надо? — Спроси у придурков из министерства образования. После того как он ушёл, работать стало веселее — он читал контрольные с комментированием, а через стенку прекрасно всё слышно. Один гений написал, что раны надо обеззараживать исключительно мочой… Судя по звукам, во время прочтения этого шедевра Леви раза три сходил помыть руки. Со своей половиной контрольных я управилась за час. Когда зашла в комнату Леви, он проверял последнюю. Молодец, я была уверена, что после первых трёх листов сдастся. Беру бутылку рома со стола и сажусь на кровать капитана, наблюдая за тем, как у него дёргается глаз от прочтения этих каракулей. — Как ты это вывозишь? Это же пиздец, — зачёркивает неправильные ответы так, будто режет врага. — Теперь понимаешь, почему я бухаю? — и пробую ром. Жгучий, с привкусом дуба. Очень хороший. Как секс, запечатанный в бутылку. Мышцы напрягаются. Что такое Аккерман собрался у меня узнать? Уроки за меня проведёт, первоклассной выпивкой угощает… Не понимаю. Он откладывает лист в аккуратную стопку. Открывает ящик стола, что-то берёт. Сердце начинает биться быстрее. Несколько глотков рома — чтобы успокоиться. Или хотя бы не палиться. Леви садится рядом со мной, кровать скрипит, матрас продавливается. Дёргаюсь, чтобы встать, но он кладёт руку мне на плечо, останавливая. Закатываю глаза на его манер и тут же чувствую холод на груди и шее. Опускаю взгляд — на мне кулон. Серебряный уроборос. — Если ты так хочешь заманить меня обратно в разведку… Он прерывает меня жестом, выставляя указательный палец перед губами. — Сегодня четвёртое января, — несколько раз моргаю, а он улыбается. — С Днём Рождения, тупица. Внутри становится тепло, но не от выпивки. Меня с десяток лет никто не поздравлял. Закрываю глаза, иначе сейчас они будут слезиться. Леви треплет меня по волосам, как ребёнка. — Спасибо, — смотрю на кулон, а затем на Аккермана. — Но откуда ты узнал? — В паспорте написано, — он садится ближе. — А насчёт возвращения в разведку… Беру подушку и бью, не глядя. Пусть даже шутить про моё возвращение не думает. По комнате разлетаются перья. А он заваливает меня на кровать, садясь сверху, руки прижимает к матрасу, не давая дёргаться. Я смеюсь, а Леви застывает, смотрит на меня так, будто сканирует, чтобы оставить этот момент с собой навсегда. С его волос падает перо, а я впервые замечаю, что в уголках его глаз есть небольшие морщинки. Он смотрит мне в глаза, и его зрачки расширяются, я вижу в них своё отражение. Он отпускает мою руку, проводит твёрдыми подушечками пальцев по моей щеке. Когда он наклоняется ближе, от его дыхания становится щекотно. Закрываю глаза, когда он целует меня. Его губы потрескавшиеся, горячие. Он опирается руками о матрас, чтобы не давить своим весом. Кровать скрипит. От его тепла становится жарко. Обнимаю его, кожу рук царапают ремни для привода. Прижимаю его к себе, хочу, чтобы он вдавил меня в эту кровать. Он выдыхает, на миг отстраняясь, чтобы снова посмотреть в глаза. И в этот момент какая-то тварь стучит в дверь. Первая мысль — проигнорировать. Но стук продолжается, и я слышу голоса кадетов. — Я их прибью. — Я не против, — снова целую его, прежде чем он пойдёт раздавать пиздюли.
