Одно мгновенье
13 марта 2026 г., 17:45
Алиса, не беги — кроля не догнать,
Всех не спасти, не обратить вспять
Время, что течёт, будто вещества
С пометками «выпей» и «съешь меня».
Алиса, остановись -
И посмотри ввысь -
Живи, борись.
И пусть дальше течёт время в никуда -
На кролике подсказка — «не трогай меня».
Sacrothorn — «Алиса»
Сегодня Сара уезжает в Разведкорпус вместе с Леви. Она хотела раньше туда свалить, но я ей популярно объяснила, что народ тут недобрый, дороги опасные, а значит, с капитаном ехать безопаснее. Хотя по опыту знаю, что даже он не гарант выживания. Мы стоим и курим неподалёку от конюшни, пока Аккерман подготавливает лошадей. Понимаю: её ждёт встреча с отцом, которого до недавних пор она и не надеялась увидеть. — Почему ты от них уехала? — она кашляет, подавившись дымом. — А если Леви и есть этот твой мистер Холод… — Причины были, — отрезаю. Затягиваюсь дымом — фильтр греет пальцы. Сара хмурится, а, зная её романтичную натуру… Блядь, она же сейчас сопливых интриг у себя в голове наплетёт. Кадеты и так думают, что я бью Леви (не надо им было некстати заходить в комнату), а могут начать думать, что ещё и насилую, или, ещё хуже, — у нас любовный треугольник. Меня воротит от мысли, что они просто будут считать нас парой. А тут такое. Репутацию уже испортили — доктор‑мясник, сумасшедшая. Если на это наслоятся ещё и домыслы об эротических похождениях, то место мессии перестанет быть вакантным навсегда. Благодаря Оруо обо мне и так слухи ходят, но сейчас он один. Добавь ещё пару сказочников — и сказка станет правдой. — Представь себе жизнь среди толпы орущих потных мужиков, которые раз в несколько месяцев массово дохнут, а тебе надо их спасать, — кидаю окурок в снег, и он шипит, оставляя чёрный след. — И всё? Не думала, что для тебя толпа мужиков — это проблема… Твою мать. Сейчас любовный треугольник стал обрастать изменами. Я буквально вижу, как в её голове рисуется альтернативная реальность. Вдалеке ржут лошади, а вот мне ни хрена не смешно. — Какой самый простой способ добраться до дыры в Марии? Её надо переключить. Отвлечь. Вижу, что похотливая улыбка пропала с её лица. Но она может вернуться — значит, надо добить. — По воздуху, — и это ответ любого адекватного человека на данный вопрос. — А нельзя, — закуриваю вторую сигарету. Нервы ни к чёрту. — Если создашь летательный аппарат, то вскоре сорок раз случайно упадёшь на нож. — Это как? — улыбка исчезла окончательно. Отлично. Просто замечательно! Она не будет распространять эти позорные идеи, не будет никого подначивать, чтобы свести меня с Аккерманом. Даже фанфик, блядь, не напишет. — Законом запрещено. Почему — непонятно, — затягиваюсь, вдыхая половину сигареты разом. — А я Смиту оставила кучу идей: вертолёты, самолёты, дельтапланы. Даже грёбаный воздушный шар нарисовала. Это, конечно, каракули, но дай он их нормальному инженеру… — И тут на сцену выходит мой отец? — тушит свою сигарету пальцами, сминая. Палёная кожа пахнет жареной свининой. Тут я ляпнула лишнего. От её негодования снег таять скоро начнёт. Хотя… не моя ж это проблема. — Все претензии к Эрвину, — очередной окурок отправляется в полёт. — Теперь понимаешь, почему я не собираюсь возвращаться? А ведь, кроме этого, он ещё воду мутит. Я не знаю его точный план, но догадываюсь, к чему он ведёт. — Дерьмо, — говорит она, смотря на то, как Леви выводит лошадей из конюшни. — Последний вопрос. Почему не хочешь признать, что он тебе нравится? Кивает в сторону Аккермана. Он не подходит, давая нам время поговорить. Сара не улыбается. Ох, теперь придумает печальную историю… Хотя вряд ли. Я в её мозги информацию поинтереснее заложила. — Свобода мне дороже… Не могу ни под кого прогибаться. И мы разные. Не представляю, как это будет работать. Плюс он на поводке у Эрвина, а тут, сама понимаешь, жизнь важнее романтики. Сара молчит. Ветер треплет её волосы, и она заправляет их за ухо. — Зануда… Совсем в свою прелесть не веришь, — и с ухмылкой идёт в его сторону, бросая напоследок: — Прекращай врать самой себе, и будет тебе счастье. Я машу Леви рукой. Он не смотрит в мою сторону — или делает вид. Пора возвращаться к кадетам. Они облепили окна аудитории, таращились на нас, как на театральное представление. Да здравствуют слухи!***
Трост, полгода спустя.
За эти месяцы не произошло ничего интересного. Вернее, оно происходило, но мне об этом никто не докладывал. Я дала Леви наводку на Анику: если хочет узнать про Коннора, то обратиться к ней — вернее всего. Весной на несколько недель часть кадетов отправилась помогать Разведкорпусу. Но, вернувшись, ничего не рассказали, так как сами не поняли, чем занимались. Видать, хреново я учу этих тугодумов. А вот что они тугодумы — я не сомневаюсь. После шуточек Леви обо мне такие легенды ходят, что мелкие меня чуть ли не за киборга‑убийцу держат. А поскольку я не показала им ни одного приёма, мои «способности» обросли домыслами так, что об этом даже думать страшно. Аккерман больше не приезжал. Как объяснил в письме — дел до седых волос хватит. И это на самом деле плюс: издалека трудно мешаться под ногами (буквально, учитывая его рост). Скоро эти самоубийцы будут проезжать через Трост, так что мельком и его увижу. От мыслей отрывает голос Энни: — Я всё же думаю, что концовка хорошая. Было бы скучно читать про маньяка, который никак не меняется. Мы стоим на стене. Вчера полдня полицаям мозги ела, чтобы они мне разрешили сюда подняться. В руках у Леонхарт книга. Мы с ней начали общаться благодаря чтению. В одной и той же кладовке отлынивали от занятий, вот только меня интересовала научная и техническая литература, а её… всё остальное. Про себя она ничего не говорит, но про сюжеты и персонажей может не затыкаться часами напролёт. Хоть и скрытная, но у всех людей есть потребность в общении. — Маньяк он на то и маньяк, чтобы быть мудилой. А в этой книге он ради какой‑то девки сопли развесил, — пинаю камушек и смотрю, как он падает вниз. Среди деревьев видно пару титанов, отсюда они кажутся маленькими. — Менять себя ради других людей — наивысшая тупость. Энни смотрит на Трост и тяжело вздыхает. Это у них последние учебные дни — официально. Неофициально их запрягли помогать Гарнизону по всяким мелочам. Дальше на стене вижу, как ребята занимаются чисткой пушек. Её пальцы мнут край книги, будто она сомневается, стоит ли говорить дальше. — А вы не хотите сходить в книжный, который в начале города у ворот? — она переводит взгляд на меня, и отчего‑то мои мышцы напрягаются. — Говорят, туда завезли новые справочники по механике. Всё, как вы любите. — Дай координаты поточнее, — поднимаю руку, чтобы заколоть волосы, но ветер сбивает движение. Рука дрогнула, и заколка выпадает, звонко ударяется о камень, а затем исчезает в бездне. Что ж, у титанов будут отличные прически. — А я думала, вы знаете, где искать, — её голос звучит тише. Она подходит ближе, указывает направление, второй рукой поправляя чёлку. Раньше она такой участливой не была. Сейчас раннее утро — идти по магазинам нет смысла. Но в её глазах что‑то мелькает. — Скоро разведчики покажутся, давай спускаться, — говорю я, отворачиваясь. Снова эти самоубийцы идут на корм титанам. Надо посмотреть, сколько их всего попрётся на этот раз — от этого зависит, как долго я буду копаться в кровавом месиве, когда они вернутся.***
Внизу — толпа, будто проезжать будут не разведчики, а слащавый бойз‑бэнд. Когда они стали настолько популярными? Я слышала, что Эрвин налаживает общественные связи, создаёт программы поддержки простых людей. Где‑то школу построили, где‑то лечебницу — и отправили туда умников, которые отучились по моей программе. Понятное дело, что такой социалистический настрой подкупает. Но тут толпа девок готова отдаться Эрвину прямо сейчас. А некоторые заодно и Леви дать хотят. — Я хочу от него детей, — говорит девушка рядом со мной. Это Аккерман подъехал ближе. — Правильно, коротышек рожать проще, — отвечаю и проталкиваюсь сквозь фанаток. От них духами несёт так, что это похоже на газовую камеру. Кто‑то из них плачет, кто‑то дрожит от восторга. Благо, среди всего этого балагана есть и обычные люди. Кричат: «Перебейте титанов!» — да удачи желают. А то будь тут только девки, я бы решила, что Эрвин подрабатывает стриптизёром. Иначе как объяснить эту популярность и наличие денег на все проекты? На здании снабжения игриво блестят гатлинги, намекая, что на них денег тоже ушло немало. Это, конечно, могли на бюджет города спихнуть… Да только Смит столько всего делает, что я следить за этим не успеваю. Леви замечает меня сразу. Почти все вокруг ростом мне по плечо — трудно не увидеть. Он спрыгивает с коня, и я подхожу к нему, слыша сзади восторженный писк дам. — Ты возглавила мой фан‑клуб? — бросает взгляд за спину и ухмыляется. Ещё и слов современных у Вайсов нахватался, поганец. — Я скорее к фан‑клубу титанов примкну, — скрещиваю руки на груди. Не видела его полгода, а с первой секунды хочется дать затрещину. — У меня стрёмное предчувствие. Будь осторожен. — Так мило, что ты обо мне беспокоишься, — за ехидством вижу, что предупреждение он принял к сведению. — Если грохнут самого сильного из людей, то оставаться внутри стен смысла нет. Мы тут будем сосать за обе щеки, — он держит лошадь за поводья, и мы медленно идём вперёд. Впереди нас — повозки. Разведчики выглядят слишком радостными. Это не новички, знают, что их ждёт. Я что‑то упускаю. — Отрадно знать, что моё существование так много значит, — веселье в его тоне сходит на нет. — Так куда ты намылилась? Я наклоняюсь, чтобы сказать ему на ухо; его волосы щекочут нос: — Я знаю, чем занимается Арон. — Аккерман молчит, от него пахнет мылом. — Но не волнуйся, пока я вижу возможность жить здесь комфортно, я никуда не денусь. Да и работа его несколько лет займёт. Крики людей и стук копыт перемешиваются в гул. Повозок много. Некоторые закрыты так, чтобы не было видно их содержимого. Надеюсь, там не то, о чём я думаю. Строй останавливается — мы подошли к воротам. — Откуда прознала? — Опять ты мой интеллект недооцениваешь. Меня заприметила Ханджи и машет мне рукой так, что чуть из седла не выпадает. Вот такие люди за стенами и выживают: ебанутые. — Если бы ты хоть одну извилину использовала на благо человечества… — забирается обратно на лошадь и поправляет снаряжение. Смотрит в глаза сверху. — Я вернусь. — Ага, жду с нетерпением, — говорю через плечо, заприметив кабак. Вот напьюсь — и день станет лучше. В книжный позже загляну. Ворота Троста открываются с противным дребезгом цепей. Чувствую, как Аккерман смотрит мне вслед, прежде чем двинуться вперёд.***
Пить не хотелось. Вообще. Вернее, хотелось, но не получалось. Даже не знаю, сколько времени цежу этот стакан пива — оно нагрелось и стало ещё противнее. В кабаке полная посадка: люди пьют за Разведкорпус. О потолок бьётся муха, явно не вынося здешней компании и пытаясь умереть. Стучу пальцами по барной стойке в ритм песни, которую хрипло поют мужики за дальним столиком. Пузырьки поднимаются со дна стакана и лопаются наверху. Песня начинается сначала. Делаю глоток и морщусь. Муха оканчивает жизнь самоубийством в моём стакане. — Да что за херня‑то такая?! Встаю, со скрипом отодвигая стул, бросаю пару монет на стойку и ухожу из этого места. Люди танцуют, разливая алкоголь на пол. Воняет спиртом и потом. Приходится лавировать, чтобы выйти на улицу. Ветер приносит с собой вонь — будто за стеной сложили сотни гниющих трупов. Оглядываюсь: люди веселятся даже здесь, дети с палками играют в разведчиков. Они правда этого не чуют? Или меня подводит собственный нос? Поднимаю ворот рубашки и закрываю лицо волосами. Запах духов едва справляется с этим зловонием. Иду в ту сторону, куда ранее мне указала Энни. В книжном должно быть приличнее. В меня врезается ребёнок, вытирает сопли и с дебильной улыбкой предлагает: — Мы иглаем в лазведчиков, будешь Колоссом? — картавит и шмыгает носом; всё лицо в грязи. — Я не настолько высокая, пацан, — треплю его по волосам, и пыль разлетается в стороны. Он убегает к другим детям. Они визжат, падают и продолжают носиться по переулку. Мать одного из них кричит из окна, что готов обед. Вонь усиливается, душит. Может, кто‑то из мелких обосрался? Когда поднимаю взгляд на здания, руки начинают дрожать. Все окна горят красным — как от алого заката, как от пожара. Дети, напихав за щёки пирогов, снова выбежали на улицу. Орут даже с набитым ртом. Вышедший из дома старик отчитывает их, угрожает налупить тростью. Ветер остановился. Смотрю в небо и не вижу ни одной птицы. Слепящая вспышка. Раскат грома — в голове гудит, будто звук застрял в черепной коробке и резонирует. Окна задрожали, а собственная тень вытянулась на несколько метров. Сейчас же ясная погода. Грозы быть не может. Дети визжат и валяются в грязи. Трость старика упала на землю и покатилась. Вдалеке собаки заскулили. Весь поток людей на улице замер. Женщина выронила покупки из рук и с открытым ртом смотрит мне за спину. Разворачиваюсь и чувствую, как ноги врастают в землю. Тело настолько отказывается двигаться, что даже не дрожит. В клубах пара за стеной стоит Колоссальный. Кажется, что он смотрит на меня. Удар сердца. К пальцам приливает кровь. Люди перешёптываются. Второй удар. Я вздыхаю так глубоко, насколько это возможно. Диафрагма болит. Кто‑то бежит по прямой. Третий удар. Пальцы сжимаются в кулаки, и я кричу до хрипоты: — Все в укрытие! Сейчас будет ударная волна! Народ шевелится: кто‑то срывается с места, кто‑то дрожит, кто‑то ищет родных. Я бегу в тот переулок, где были дети. Они уже не играют. Двоих хватает мать, чтобы унести. Воздух разрезает звук выстрелов — гатлинги работают до покраснения. Падаю плашмя рядом с каменной стеной дома, закрывая голову. Грохот сливается с криками, земля дрожит. Здания вокруг рушатся. Летят осколки стены Роза — глыбы разносят строения, как карточный домик. Дети орут. Их мать не устояла на ногах. Сверху что‑то падает, ударяет меня по ноге, но не сильно. Поднимаю взгляд, не вставая с земли. Мы в облаке пыли. Дети истошно вопят — их мать придавило обломком крыши. Всё в крови, брызги долетели даже до меня. Встаю, отряхиваюсь и завязываю волосы, чтобы не мешались. — Мелкие, вы либо вопите над трупом и умираете, либо бежите за мной и живёте. Решайте сами, заставлять не буду. Осматриваюсь, оценивая ущерб строениям. Бежать придётся наискось — основная улица сильно пострадала. И все идиоты рванули напрямую: титаны пойдут за ними. Бросаю взгляд на хнычущих детей. — Она мертва, а вас спасать никто не будет. Они смотрят так, будто проломила стену и убила их мамку именно я. Но встают с земли. Ненависть — как двигатель прогресса. Бегу, перепрыгивая обломки зданий. Крупные завалы обхожу стороной. Крики оглушают, звон после прорыва стены ещё не стих в голове. Уличному торговцу переломало ноги — он лежит на земле среди раскиданных овощей и молит о помощи, когда меня видит. Я врач, но не самоубийца. В полевых условиях не работаю. Оглядываюсь, чтобы оценить обстановку. Мелкие бегут за мной и орут, как две грёбаные сирены. За стеной пар валит так, что отбрасывает тень на город. Поехавший солдат, который отсюда выглядит как муха с ниточками, пытается надрать зад Колоссальному. Зарплату ставлю на то, что это Йегер. За зданием слышатся шаги. Вернее — грохот, от которого дрожит земля под ногами. Бегу за угол — тупик. Обратно опасно: судя по воплям, там уже жрут того торговца. Лезть через завал — самоубийство: долго и можно себе брюхо распороть. — Щеглы, по крышам лазать умеете? — разворачиваюсь к детям. Вопить перестают и кивают. Запрыгиваю на бочку — она шатается под ногами. Хвала богам, что крыша без ливнёвки: подпрыгиваю, хватаюсь за брус, с кряхтением подтягиваюсь. — Су‑ука! Закидываю ногу на крышу и тяну своё тело вперёд — черепица царапает кожу. Надо было бегать с кадетами, а не бухать. Дети уже залезли и глазеют на меня. — Теть, а ты чё такая слабая? — спрашивает сопляк. Защита психики заработала. — На хуй иди, — кашляю от пыли, встаю в полный рост и осматриваюсь. У мелкого вся рожа в крови его мамки. — Ещё один такой вопрос — и я кину тебя в пасть титану. Он хмыкает, смотрит на то, как титаны жрут людей. Шок не даёт паниковать. А вот его брат снова начал вопить — за что получил затрещину. Близко только один титан, кажется, десятиметровый. Справа — два мелких, но они заняты поеданием бабки. Через дыру в стене сыпятся сюда, как тараканы, а мы близко. Искать укрытие — не вариант. Бежать по крышам выйдет недолго — дальше меж зданий большое расстояние. Вижу вдалеке солдат: проводят эвакуацию. Вот туда и пойдём. Но по окраине. Если я правильно поняла, сейчас титаны будут идти примерно в одном направлении — вдоль центральной улицы, вслед за толпой. Звенит колокол. Сзади грохот — колосс скинул пушки со стены. Ай да молодец, мозгов побольше будет, чем у моих кадетов. Гатлинги перегрелись и пока не стреляют. — Мелкие, сейчас бежим по крышам в ту сторону, — показываю направление, где меньше всего разрухи. — Орать можно, только если увидите, что на нас идёт титан. Понятно? Они кивают. Вздыхаю — лёгкие горят. Приспичило этому гаду стену проломить, когда я здесь. Послушай я Энни, сейчас была бы в самом безопасном месте города. Но нет — надо было пойти давиться кислым пивом. Мы бежим в среднем темпе: если выдохнемся, то это конец. Черепица хрустит под ногами. Титанья вонь бьёт по ноздрям. Рядом жрут людей — насрать, главное, что не меня. Прыжок — снизу мелкий титан пытается схватить меня, но лишь гладит по ноге. Горяченный, сука! Приземляюсь на ноги и чуть не поскальзываюсь. Рядом падает ребёнок. А второй? Оглядываюсь. Испугался прыгать и ревёт. Титан тянется к нам. Я отпрыгиваю, мелкого отбрасываю за шкирку. Рука чудовища ломает часть крыши: дерево трещит, осколки бьют по ногам. Титан издаёт звуки, похожие на предоргазмическое кряхтение. Второй ребёнок больше не кричит. Смотрит на меня и на брата, которого я оттаскиваю от обвалившегося участка крыши. Титан нас почти достал. Тот, кого я считала плаксой, спрыгнул вниз. Он мог убежать — внимание титана на нас. При прыжке повредил ногу: я слышала хруст, но он даже не пискнул. Где‑то поблизости прогремел взрыв — пепельные ошмётки упали на крышу. Ребёнок внизу кидает ботинок в титана и орёт, стоя на месте. Он… отвлекает внимание? — Беги, придурок! — кричу, хватая его брата под мышку. Тот брыкается. С травмированной ногой он не убежит. Даже не пытается. Орёт, не отводя от нас взгляда. Твою мать. Ёб твою мать! Последний раз смотрю на него, киваю. О засранце в моих руках я позабочусь — насколько хватит сил и возможности. Бегу прочь, не смотря назад. Стараюсь не слушать крики. Не слышать, как внутренности падают на землю. Как стучат зубы титана. Ребёнок не брыкается — замер, будто умер вместе с братом. Мне тяжело физически. Я могу бежать, могу прыгать с крыши на крышу, но дальше нужно идти низом: расстояние между домами слишком большое. Ставлю его на ноги. Взгляд расфокусирован, мышцы — как у тряпичной куклы. — Соберись. Я не могу тащить тебя вечно. — Ты слабая, — голос тихий. Титана позади нас убивают солдаты. Грузная туша падает на землю, источает пар. Рядом с ним лежит маленькое недоеденное тело. Оглядываюсь — вокруг пока что тихо. Есть время. — Слабая, но упёртая, — вздыхаю. Господи, что там Эрвин солдатам говорит обычно? — Не дай жертве твоего брата стать напрасной. Если ты выживешь, то он это сделал не зря. Ему было больно, страшно. Но ради тебя он прыгнул в пасть титану. Так что ты ради него теперь обязан жить. Вижу, как его челюсти сжимаются. Он смотрит на меня — в его взгляде нет ничего от ребёнка. Из мальчика, игравшего в догонялки с друзьями, он превратился в мужчину меньше чем за полчаса. Гребаные титаны. Мы спрыгиваем вниз. Рядом никого — только крики и грохот со всех сторон. Стрельба возобновилась. Туда точно не пойдём: если в гарнизоне все такие же, как мои кадеты, нас превратят в решето. Над нами пролетают солдаты — и тут же слышу крики и хруст костей. Сука, я такую жалобу Шадису накатаю, у него волосы даже из жопы выпадут. Бежим дальше. Под ногами хлюпает кровь, повсюду разорванные тела. Дышать тяжело: гарь, кровь, железо забивают лёгкие. Здания с треском разваливаются. Вопль на грани ультразвука — к нам целенаправленно несется титан. Его пытаются остановить солдаты, но он просто сшибает их своим телом. Раскидывает, как неинтересные игрушки. Бегу за угол, поворачиваю ещё раз. Надо петлять. Титан врезается в строение — грохот, перед лицом пролетает камень, пыль слепит глаза. — Беги в другую сторону! Чёрт знает, за кем именно он охотится. Не останавливаюсь, не оглядываюсь. Земля ходуном ходит, стёкла в окнах лопаются, вылетают прямо на меня, царапает кожу, хрустят под ногами. Я сейчас лёгкие выплюну — внутри всё горит. Надо мной пролетает ещё солдат — и снова крики. Почему вы такие бесполезные?! Добегаю до реки и ныряю. Вода холодная. Плыть против течения — охрененно. Рыба ударила хвостом по лицу. Но под водой меня не видно. От топота титанов дрожь чувствуется даже здесь. Плыву, насколько хватает лёгких. По пути мешаются водоросли и трупы. Вода мутная — в ней пепелище и кровь. Выныриваю — вижу, что проплыла немного: из‑за течения. Сзади плеск — меня поднимает волной. Сотни брызг искрят перед глазами. За мной, значит, гнался, гандон. На волне вылетаю на берег, ударяюсь о землю. Плечо выбило — я ору. Ощущения такие, будто вместе с лопаткой оторвало. Встаю, опираясь на здоровую руку: вода льётся с меня ручьём, вместе с кровью. Надо мной появляется тень. На голову капает что‑то склизкое. Всё, что вижу, обернувшись, — здоровенная зубастая пасть, от которой идёт пар и вонь разлагающихся тел. Вот и приплыли.
