Запах костей
22 марта 2026 г., 19:39
Разведчики собираются на вылазку — нагрузили телеги, проверяют оборудование. Эрвин использует Йегера как приманку, о чём мелкий даже не догадывается. Думает, что его задача — доказать свою пользу человечеству.
Курю, стоя на крыльце и наблюдая за суматохой. Скоро привезут гроб, Леви добился эксгумации. В морге я видела достаточно, чтобы подобное меня не трогало — трупы не кусаются. Даже если тело там лежит моё.
— А зачем вам было разрывать ту могилу? — спрашивает Эрен.
Ох… Как ему объяснить это, не говоря кто я? Леви несколько дней охреневал, когда узнал, что я в прошлом его по ресторанам водила. А его нервная система покрепче моей будет.
— Интересно, что закопали шутники в могиле с моим именем.
— Но там были какие‑то странные закорючки…
— Это шифр. Как в медицине, у лекарства может быть много названий: одно для обывателей, другое для профессионалов.
Делаю затяжку, пальцы покалывает — давно не было никотина в организме.
— Нервничаешь перед вылазкой? — кошусь на него, пацан кивает. — Ты с Леви будешь, постарайся от него не отходить и выполняй все приказы.
У конюшни маячит элитный отряд — Оруо красуется перед Петрой, Эрд проверяет седло, Леви о чём‑то толкует с Гюнтером. Лица такие, будто по парку гулять собрались.
— Ставлю на то, что Оруо умрёт первым, — выкидываю окурок и зажигаю следующую сигарету. От дыма щиплет глаза.
— Это же элитный отряд! — восклицает Эрен, но замолкает, вспоминая, с кем говорит. — Я в них верю. Мы все вернёмся живыми.
От усмешки давлюсь дымом и кашляю. Хлопаю его по плечу, и он морщится, будто домогаюсь.
— Элитным этот отряд называется только из‑за Аккермана, а на его подборку титаньего корма можешь даже внимания не обращать, — тру глаза, чтобы не слезились. — Они боятся тебя больше, чем гигантов. До последнего вздоха не дадут тебе использовать силу, а без неё ты такой же корм, как и они.
Эрен скрещивает руки, сутулится, похож на нахохлившегося птенца. Ну ничего, когда‑нибудь вырастет, поумнеет и будет мне портить сны своим появлением. Он смотрит на элитный отряд, по взгляду понятно, что в мозгах что‑то шевелится.
Приближается повозка с хмурыми мужиками и накрытым грузом. А вот и моя посылочка.
— Эрен, если станешь титаном, ушатай кого‑нибудь с вертушки, — подмигиваю и направляюсь принимать груз.
***
Гроб принесли в пустующее помещение рядом с лазаретом. Хотелось, конечно, им аппетит попортить, но Крис заявил, что скоро там и своих тел будет достаточно. Ассистировать мне будет Сара, если внутри не тело, а что‑то иное, то знать это другим медикам не стоит. Гроб стоит на двух сдвинутых столах, от земли его отряхнули плохо, часть её осыпалась на пол. Мы повязали на лица тканевые маски, надели перчатки и открыли окна. — Не боишься? — спрашивает Сара, снимает грубую ткань, что закрывала прогнившие доски. Пахнет сыростью. — И что за символы были на плите? — Я в морге работала, в этом ничего страшного нет, — ломом поддеваю крышку гроба, треск и сыплется земля. — Моё имя на хинди и символы альфа и омега. — Прямо как в Библии, — поднимаю на неё взгляд. — «Я есмь альфа и омега, начало и конец». Из Откровения 21:6. — Нихрена себе у акушеров учебная программа, — смеюсь, и мы вдвоём снимаем крышку, ставим её у стены. В гробу лежат скелетированные останки, одежды почти не осталось, просто коричневые ошмётки ткани. Человек этот умер достаточно давно, чтобы не досаждать нам трупной вонью. Осматриваю содержимое гроба, но кроме скелета и земли там ничего нет. — У неё чёрные волосы… были когда‑то, — говорит Сара, осматривая череп. — У неё? — Вайс кивает на таз. И правда, женщина. — Сделай слепок зубов. Беру сантиметровую ленту и отмеряю расстояние от плюсны до черепа. Кости сохранились хорошо, переломов не наблюдаю. Сара закончила со слепком и положила его на подоконник рядом с тем, что я делала себе утром. — Рост примерно как у меня, — переворачиваю останки, вижу, что рёбра у позвоночника повреждены, они крошатся, некоторые отваливаются. — Зацени, похоже, ей дробь в спину прилетела. Сара подходит ко мне, кивает, смотря на круглые отверстия в костях. От дыр по рёбрам расползлись трещины, переплетаются между собой. — К слову, слепки идентичны, если не учитывать тот факт, что у тела не все зубы сохранились. Взгляд на подоконник, слепки греются на солнце, два маленьких доказательства, что это всё не просто совпадение. Со вздохом снимаю перчатки, а затем повязку. Достаточно. Больше ничего мне этот скелет не расскажет. — Всегда мечтала посмотреть на себя изнутри, — голос хрипит. Закрываю глаза. Что ж, просто приму как факт, что умру в прошлом этого мира. Было бы славно, будь на надгробии написаны даты, но тот, кто хоронил, был загадочным минималистом. — Напьёмся? — Пожалуй, да, — и со вздохом иду на выход.***
Разведчики приехали с победой и горой израненных тел. К счастью, все мои уроки не прошли даром — первую помощь им оказали достойно. Мою руки с мылом вот уже пять минут. Стандарты. В операционной ждёт солдат, медсестры его готовят. — Анамнез? — Титан ногу зажевал, множественные ушибы, сотрясение, — говорит Нил, из‑за маски на лице слова звучат глухо. — Кто этот счастливчик? — Оруо. — Ему ещё не дали наркоз? Хочу видеть его рожу, — ополаскиваю руки и захожу в операционную, открывая дверь с ноги. С Оруо сняли одежду, прикрыли всё непотребство простынёй. Он дёргается, когда видит меня, и шипит от боли. Правая нога у него как месиво, кровь сочится на стол, на бедре жгут. — Ты мне ставку обломал, — подхожу ближе. Медсёстры готовят эфир. — Давно перетянули? — Часа два назад… Я буду ходить? Смотрю на ногу: кость раздроблена до такой степени, что конечность похожа на аппетитный кусок фарша. Или на воздушного зазывалу. — С костылями — да. Тут только отрезать. Смотрит на ногу, затем на меня. На лице никаких эмоций — шок во всей красе. — Хуёвый ты хирург, — он ложится, смотрит в потолок. — Лишнего не отрежь. — Хером ты всё равно не пользуешься, так что лишним считать не буду. Постепенно вырубается из‑за эфира, перед потерей сознания шлёт меня ко всем чертям. Ему повезло, когда я Леви оперировала — нормальной анестезией и не пахло.***
Все операции закончились к утру. Из отряда Леви серьёзно пострадали Гюнтер и Оруо. У первого повреждён позвоночник, вероятно, откажет всё, что ниже пояса. Второй стал инвалидом. У Петры перелом руки, без смещения, так что было просто. Она рассказала, что на отряд напала титанша, Эрен их не послушался и задал ей жару. Молодец. Он чему‑то научился. Мою руки, и вода в раковине краснеет. Лучи рассвета освещают лазарет. Кто‑то стонет от боли, кто‑то спит, здесь нет привычной тишины. Все мышцы болят от напряжения. Когда прохожу мимо кушеток, слышу шепелявое: — Больно… Дайте мне ещё… Солдат со сломанной челюстью. Шинировать было нечем, зафиксировали обычной повязкой. — Через двенадцать часов, сейчас нельзя. Иду дальше, не слушая просьбы об обезболивающем. Если болит, значит, живой. А от передозировки местными препаратами лучше не станет. На улице прохладно, солнце ещё не прогрело воздух. Закуриваю, дым кажется красным из‑за рассвета. Ко мне подходит Ханджи, её лаборатория рядом с лазаретом, должно быть, увидела меня в окно. — Всех зашила? Киваю. — Мы поймали женскую особь… Ух, Эрен такое устроил! Не по плану, конечно, пошло, но так даже лучше, — она берёт меня за руку, затягивается сигаретой, кашляет и продолжает. — Ты бы видела, как они сражались! Она под конец вопить начала, титанов к себе позвала. Но мы успели её вытащить и схватить. Имя Энни Леонхарт тебе о чём‑то говорит? — Моя ученица. — Да, по этим двум было видно, что тренер их загоняла! Я до сегодняшнего дня и не думала, что титаны могут так двигаться, — она проходит вперёд, на край крыльца, подставляет лицо лучам солнца. — Жаль, что она укреплением себя замуровала. Но мы её вытащим, никуда не денется. Она глубоко вдыхает, жмурится. Воздух пахнет цветочной пыльцой, утренней прохладой. — Леви рассказал про ту могилу, — Ханджи поворачивает голову в мою сторону, стёкла в очках отражают свет, и я не вижу её глаз. — Что удалось выяснить? Внутри было тело? Кому оно принадлежит? — Мне, — выдыхаю дым и тушу сигарету о стену. — Ого! Снова отправишься в прошлое! — она подпрыгивает, но возбуждение быстро проходит. Она смотрит на меня, будто пытаясь прочитать мысль. — Ты поэтому такая вялая? — Зайди в предоперационную, — глаза слипаются, а от солнечного тепла хочется отрубиться прямо здесь. — Там всё в кровавых расходниках. Может, даже на отпиленные конечности полюбуешься, если ещё не унесли. То, что меня кто‑то когда‑то застрелит… Сейчас это не проблема. Это, блядь, даже плюс. Ведь пока я в вашем времени, это значит, что я буду жить. — То есть… — Ты знаешь, чем пахнут кости, когда их пилишь? Делать это надо быстро, чтобы человек не истёк кровью. А раны не наобум зашиваются — нужна точность, чтобы ткани срослись, а швы не расходились. Те, кому помощь оказываешь без наркоза, орут и сопротивляются. Даже при обезболивании. Те, кто проснулся после операций, лежат там и воют от ужаса, видя, что с ними стало, — закрываю глаза и считаю до десяти. Не надо, чтобы меня несло дальше. — Умирать не страшно. Раз — и всё. Страшно жить. Поэтому я надеюсь, что та тварь будет достаточно меткой, чтобы убить меня с одного выстрела. Разворачиваюсь, чтобы уйти. Не нужны мне ни жалость, ни сочувствие. А если так тянет их проявить, то лазарет к её услугам.***
Из всех солдат только Микаса додумалась сказать мне, что Леви повредил ногу. Подвернул, когда её спасал. Кладу в сумку бинты, антисептики и мази. В лазарете шумно — пришла Петра, пытается развеселить товарищей. Сидит на стуле между кушеток, распространяет «добро» в массы. Оруо на неё залипает молча. Петра не затихает, рассказывает истории, шутит, но не задаёт ни одного вопроса про здоровье. Будто всё нормально. Накидываю сумку на плечо, это щебетанье въедается мне в череп. — Умницы мои, а вы о капитане своём вообще подумали? — подхожу к кушетке Бозарда, он отводит взгляд. — Почему я только сейчас узнаю, что он ранен? И узнаю это не от вас, его отряда. — Мы думали, что он уже у тебя был… — Петра краснеет, а Оруо берёт её за руку. — Ничего с ним не случится, — Бозард не смотрит на меня. Его лицо кривится, а взгляд бегает по лазарету. — Ему тоже ногу отрежешь, мясник?! В пасть титану прыгнул он, а виновата я. Петра пытается его вразумить, только мозгов у него, как у воробушка, и те сотрясены. — Отрежу и добавлю в коллекцию. Из твоей, думаю, сделаю игральные кости. Всё так раздроблено, что, как ни крути, чего‑то большего не выйдет, — улыбаюсь, а он смотрит мне в глаза. Видит не врача, спасшего жизнь. Видит титанов. Ухожу, в спину летят проклятия. Надо было язык ему укоротить. Проходя по коридорам, встречаю новобранцев — они суетятся, говорят о том, что их скоро отправят в отдельный штаб. Эрвин времени не теряет: всё подозрительное — под арест и подальше, чтобы не мешались. К капитану захожу без стука. Он сидит за столом, пишет рапорт. Одет не формально. На первый взгляд вполне целый. — Ты плохо справляешься с обязанностями больного, — подхожу ближе, ставлю сумку на стол, и он перестаёт писать. — Почему ко мне не подошёл? — Это пустяк. У тебя и так много работы. Встаю за его спину, кладу руки на плечи и массирую. Напряжение в мышцах проходит. — Даже в своём мире я была готова к тому, что по работе меня смогут вызвать в любое время. И на любую сложность. Любое количество пациентов. Нельзя отложить умирающего в сторону и заявить, что смена закончилась, — наклоняюсь, говорю ему на ухо. — Если тебе плохо, приходи ко мне. Я всегда помогу. Он откидывается на спинку стула, закрывает глаза. Продолжаю массировать, руки спускаются на его грудь. Обнимаю, целую в шею — и он выдыхает. — Ну что, позволишь себя осмотреть? — продолжаю целовать за ухом. Он берёт меня за руку, сжимает в своей ладони. — Ладно. Выпрямляюсь — суставы хрустят. Он разворачивается на стуле, снимает обувь. Сажусь на корточки перед ним. Провожу пальцами по опухшей щиколотке. — Будет неприятно. Леви не дёргается, когда я на ощупь проверяю состояние костей. Перелома и сколов нет. Беру мазь из сумки — запах трав распространяется по комнате. Он следит за моими движениями. Когда наши взгляды пересекаются, понимаю, что он не моргает. Пальцы медленно втирают мазь — ему должно быть больно. — Почему так смотришь? — беру бинт, фиксирую его стопу. — Говори, если что не так. — Твой труп до сих пор здесь. Продолжаю бинтовать, он сидит неподвижно. Ноги затекают в таком положении, и я встаю на одно колено. Пол прохладный, ткань впивается в кожу. — Месяц без нагрузок и маневрирования. Мазь я тебе оставлю. На перевязку приходи завтра, или я к тебе приду, — глажу его по голени, выше бинтов. — Хватит так на меня смотреть. Не смей скорбеть по мне, пока я жива. — Я не скорблю, — тянется ко мне, убирает волосы за ухо и, взяв за подбородок, заставляет посмотреть на себя. — Ты… изменилась. Улыбаюсь, закрывая глаза. Я не понимала, как война может стать рутиной. Как смерть становится повседневностью. До сих пор не понимаю. Но она стала. Леви гладит меня по скуле, его пальцы твёрдые от мозолей. — Давай используем твою кровать по прямому назначению? — он вскидывает брови, и его рука замирает. — Не помню, когда в последний раз спала. — У меня работа, — кивает на письменный стол. Встаю с пола, вытягиваясь в полный рост. Мышцы гудят. — Рапорт никуда не денется. Я не штатный врач, чтобы тебе приказывать… но всандалить транквилизаторов могу. Он улыбается, убирает чернила и откладывает бумагу. Встаёт, опираясь о спинку стула, обнимает меня за талию. Прижимает к себе — его дыхание в районе моих ключиц. — Спать в обнимку будет жарко, — расстёгивает пуговицы на моей рубашке. — Ох, я отрублюсь сразу, как голова моя коснётся подушки, — халат с плеч сползает до локтей, и я скидываю его на пол. — Я тоже, — снимает с меня рубашку, вешает на спинку стула. — У тебя одежда провонялась лазаретом. Смеюсь, расстёгиваю брюки и снимаю, идя к кровати. Падаю на матрас, слышу, как Аккерман раздевается. Он ложится рядом, накрывает нас пледом по пояс и обнимает меня. Целует в лоб — и я засыпаю.***
Спустя несколько дней стало легче — по большей части занимаюсь перевязками. И медикаментозное лечение подбираю. Оруо с момента операции практически всегда молчит, только когда я прохожу мимо, говорит «хуёвый хирург» как мантру. Приходил Эрен, плакался, что поверить не может в предательство Энни. Захожу к командору. Стол его завален бумагами, под глазами — синева. — Отправь меня с мелкими в Рогако, я так больше не могу, — сажусь на диван, тот продавливается и издаёт скрип. — Арон и Ханджи мне весь мозг проели со своими теориями, а я вообще думать не хочу о том, что будет. — Уверена? Среди них могут быть предатели, — говорит Смит, продолжая писать. — Если у них нет машины времени, то бояться мне нечего, — тру переносицу. — Разрешение на ношение готово? — Да, но на комплект без клинков. Оно у Леви. — Веса меньше, а пользоваться ими я один хер не умею, — встаю и подхожу к его столу. Смит не поднимает на меня взгляда. Вокруг него разложены рапорты, личные дела кадетов и отчёты об убийствах. — Ты вообще спишь? Так крышей поехать можно. — Если начну сходить с ума, то вспомню про человека, который разрыл собственную могилу, — усмехается, вижу блеск азарта в его глазах. — Я не могу отдыхать, когда цель прямо под носом. Как минимум статус не позволяет. — Как хорошо, что я простой солдат, который может позволить себе уехать на неопределённый срок в деревню… — Да‑да, езжай, забери разрешение, докладывай обо всём подозрительном… Не ухожу. В голове было так много мыслей, что они стали белым шумом. Оставлю стратегию ему — нет во мне больше сил, чтобы думать наперёд. Эрвин смотрит на меня, ждёт, что я скажу. — Когда война закончится, мы с тобой напьёмся и пойдём кошмарить военпол. Он улыбается. Думать о мирном времени — роскошь. Мы не знаем, каким оно будет и будет ли вообще. — Сделаем это, когда ты вернёшься, — отвечает Смит. — Договорились.
