Единственное верное решение

Жестокая жесть мировых миров

Сплетает плетни свои.

Кровавая сталь, и стальная кровь

На стали, и сталь в крови.

Мы струны подстроим, примем бой,

Неистово поспешим

И всё испохабим криком своей души,

Фальцетом своей души.

Единственный ритм доступен нам,

Единый на всех мотив:

Шаблон на шаблоне, на штампе штамп

И сверху стереотип.

Бездарный надрыв, неумелый звон

Несётся во все концы.

Мы воины пафоса, пиздеца певцы,

Воины и певцы,

Воины-пиздецы. Ростислав Чебыкин — «Воины пафоса»

             Над головой небо, звёзды которого съедают лучи рассвета. Поднимаю руку вверх, растопырив пальцы на Пояс Ориона. Розовый свет подчёркивает раны — ожоги и ссадины, всё как всегда. Птицы ещё не проснулись, поэтому тишину разрушает лишь дыхание моих спутников.       Райнер дышит ровно, глубоко. Один темп, как у метронома.       Бертольд часто задерживает дыхание, вздыхает резко, будто от боли.       Мне повезло не участвовать в битве. Надо будет рассказать Аккерману, что я во рту у Райнера побывала, его испорченный мозг сразу о пошлятине подумает.       Пока там болталась, билась о зубы и нёбо, больше всего на свете хотела с разбегу нырнуть в реку. А сейчас просто валяюсь и смотрю вверх. Красивое небо над Шиганшиной. Стена под спиной прохладная. Стоило бы и на город взглянуть — хоть будет что говорить в защиту своей легенды.       Газ не вернули. Закончился почти полностью, когда отступали. В городе наверняка сохранились старые запасы гарнизона, но никто не торопится их искать.       — Ваши цели стоили всего этого?       Бертольд поднимается на локтях, раны его уже зажили, глаза блестят от первых лучей нового дня.       — Надеюсь на это.       Усмехаюсь, сажусь по-турецки. Лопатки болят — долго я так валялась. Потягиваюсь, и все ранения дают о себе знать: ноют и гудят.       — Значит, ждём мохнатого? Или сами к нему пойдём?       — Ждём Зика здесь, — говорит Райнер, поднимаясь на ноги.       Он проверяет свои запасы газа, перекидывается взглядом с Бертольдом и спрыгивает вниз.       — Воды захвати! — кричу ему вслед.       Расклад таков, что этот Зик ждёт в подарок Эрена. Координата, мать его. А получит потрёпанного алкоголика. Хочется расспросить подробнее, но нельзя дать им понять, что я не в курсе. Райнер скрылся среди зданий, оставив меня наедине с молчаливым маньяком. Клинок у меня отобрали сразу, как сбежали от титанов. Опасаются, хотя с точки зрения логики мне убивать их сейчас ой как невыгодно.       — Так кто вы такая?       Его голос тихий. Он сидит, обняв свои колени, смотрит на восходящее солнце. Лучи касаются его лица, подсвечивают синяки под глазами и потухший взгляд.       — Самый замечательный человек в этом мире.       — Вы из‑за стен.       — Верно.       Глубоко вздыхаю — хочется курить. Надеюсь, Райнер найдёт внизу что‑то помимо газа, иначе я его снюхаю. Лёгкие горят, пальцы дрожат. После жара титанов утренняя погода кажется слишком холодной.       — Вы марлийка?       — Нет.       Он хмурится, цокает языком. Переводит взгляд на меня, всматривается в мимику.       — Зачем вы здесь?       — Чтобы ты спрашивал, — усмехаюсь. — Лучше скажи, зачем я вам?       Он меняет позу — долго сидеть на стене зад затекает.       — Вы либо враг, либо союзник. Но в обоих случаях оставлять вас с разведчиками нельзя.       — Умно, — хмыкаю и поднимаюсь на ноги. — У тебя газа хватит, чтобы спуститься на землю?       Он щёлкает по баллонам и кивает.       — Тогда пошли искать курево. Иначе я точно стану вам врагом.       Шиганшина ещё не встретила новый день, укрытая тенью стены. Здания покрыты мхом и вьюнком, у многих покосились или провалились внутрь крыши. Вокруг никаких признаков жизни — ни птиц, ни животных. Даже титанов нет. Будто город замер в том моменте, когда колоссальный пробил стену. И всё здесь — скорбный памятник, ждущий тех, кому эти земли принадлежат по праву.       Мы двигаемся в сторону центральной улицы. Когда‑то там были торговцы. Здесь родился и рос Эрен, наверняка их донимал, а потом получал нагоняй от матери. Запылённые, разбитые окна домов не отражают свет, но даже так Бертольд не смотрит в них, будто боится встретиться взглядом с самим собой. Когда мы проходим скелетированные останки, он отворачивается.       — Там лавки торговцев, — голос Бертольда чуть громче шуршащих под ногами листьев.       Ускоряюсь, подходя к первому прилавку. Похоже, здесь торговали овощами: доски сгнили и почернели, навес обвалился. Мы прошли несколько покосившихся столов, когда дошли до посудной лавки. Среди всего ассортимента взгляд зацепился за котелок, который я торжественно вручила Гуверу.       — Воду надо будет прокипятить, иначе, здравствуй, дизентерия, — он не реагирует, смотрит сквозь меня. — Скажи, у вас действительно не было выбора?       — Был.       Тру переносицу. До чего игрива порой бывает судьба: вместо пьянства на балах разбираю по полочкам мотивы пацана, который одним пинком порешал тысячи людей и перевернул с ног на голову жизни всех жителей стен. А ведь мог этого не делать.       — Тогда в чём смысл? Зачем это всё?       Мы идём не торопясь, рука его застыла в одной позе, держа котелок так, что он не раскачивается от шагов.       — Большинство наших целей и оправданий оказались бредом, — он вздыхает. Я на него многозначительно смотрю, и он продолжает: — Но основа осталась прежней. Мы не хотим гнить в концлагере и смотреть на то, как наших близких убивают.       Поднимаюсь по скрипучим ступеням ветхого крыльца. Если верить вывеске, то здесь раньше была таверна. А значит — бухло и сигареты.       Дверь поддаётся не сразу, не хочет впускать в тёмное помещение. Нет здесь больше места счастью и веселью. А значит, нехрен пить.       Дергаю сильнее — ручка отваливается. Дверь открывается с треском, с протяжным скрипом, похожим на вой.       — Значит, из концлагеря вырвали группу детей, натренировали, превратили в титанов и отправили на войну… Слабоумие и отвага. Мне нравится.       — Алиса, порой мне хочется вас ударить.       Поворачиваюсь: он стоит в дверном проёме, как тень этого города.       — Не понял? — усмехаюсь, сажусь на пыльный барный стол. На секунду хочется чихнуть. — Вы в силу возраста и опыта даже бабу покорить не можете, не то что страну. В целом удивлена, что с таким гениальным командованием ваша армия ещё цела.       Он проходит вперёд, осматривает помещение.       — Воинов готовят с раннего детства. Взрослых не берут — высок риск предательства, и… Дети хотят стать героями.       — Хотел геройствовать, а стал мудаком и для своих, и для чужих. Миссию вы просрали… Зик с вас шкуру живьём сдерет, а заодно и мне достанется. Вы гении планирования, — чихаю из‑за пыли и вытираю нос рукавом. — Надо было по‑тихому проникнуть за стену, найти координату, стащить её и напоследок титанироваться в столице.       — Легко быть стратегом, говоря о прошлом.       Он сейчас как натянутая тетива: доигрался в солдата и развешивает сопли. Жалкое зрелище. Только не учитывает, что я и в реальном времени неплохо вижу ситуацию. Если я отплыву с ними на материк… Можно, конечно, разыграть карты так, чтобы меня приняли за союзника. Сдать разведчиков с потрохами: проекты, расстановку сил, где держат Энни. На материке нет титанов, технологии продвинутые, да и от местных нацистов по шапке не получу. Выглядит заманчиво.       Только вот я прекрасно помню, что мне сказал Леви в том видении. Верить наркоману — дело гиблое… Но хрен знает, что может произойти. И ядерную угрозу никто не отменял.       По руке что‑то ползёт. Поднимаю ладонь и вижу паука, бегущего на кончик большого пальца. Тонкие лапки щекочут кожу. Прижимаю его указательным пальцем — становится мокро, лапки дёргаются и замирают. Вытираю ладонь об стол.       — Вы меня ненавидите?       — Нет.       Он отвлекается от созерцания пыльных бутылок, глаза блестят в темноте.       — Для ненависти достаточно просто того, что я элдиец, — качает головой, заходит за прилавок, чтобы открыть ящики. Ставит котелок рядом с собой. — Кроме того, я пробил стену.       Зеваю. Если бы он слушал мои лекции, то сейчас не задавал бы таких вопросов. Странные и глупые вещи происходят с умами из‑за войны и пропаганды. Я до сих пор в душе не ебу, кто такие элдийцы. Но надо поддерживать умный вид. Знать, что я из‑за стен — это одно. А знать, что я из другого мира — уже перебор.       — Мне насрать на всех людей вне зависимости от их расы, пола и прочих характеристик. Я серьёзно: хоть каждого убей, главное делай это подальше от меня, — спрыгиваю со стола, чтобы посмотреть, что он там нашёл. Ноги гудят. — Я зла на тебя, потому что ты устроил ад в Тросте, когда я там была. Из‑за тебя мне пришлось выживать, носиться как сумасшедшей по трупам и обломкам, убегать от девианта, болтаться в его пасти и…       Путешествовать во времени.       Он достаёт из ящика портсигар и огниво, кладёт их передо мной. Открыть получается не с первой попытки: пальцы не слушаются, а обожжённая кожа болит.       — Вы очень странный человек, — он криво усмехается. — Правда… Чего вы добиваетесь?       Достаю длинную папиросу без фильтра. Зажимаю меж зубов, несколько раз пытаясь высечь искру. Вспышки мелькают в мутных глазах Гувера, на его лице странное подобие улыбки.       — Того же, что и ты, — с усилием затягиваюсь, закрывая глаза. — Я хочу лучшей жизни. Правда, методы у меня более скромные. И совесть не мучает ввиду её отсутствия.       Полежавший табак горький и гадкий, хочется прополоскать рот. Вонь быстро поглощает пространство вокруг. В клубах едкого дыма мы стоим на развалинах этого мира, говоря о морали.       Будто это имеет значение.

***

      Зик с группой солдат прибыл через несколько часов. Все в белом — значит, не только на острове дизайнеры отбитые. Заметила их издалека: такие неуместные в своей форме на фоне забвения цвета сепии. Ещё и верхом на утконосе приехали. Жесть.       — Вы совершили огромную ошибку. Надо было ветеринара стащить.       — Помолчите, пожалуйста, — говорит Бертольд, глядя на приближающегося титана.       — Не, ну серьёзно, вам координата нужна как минимум для того, чтобы в секси‑гигантов превращаться, а не это.       Бородатый блондин спрыгивает с титана. Он поправляет очки, подходя к нашему импровизированному лагерю. На лице нет эмоций, и кажется, что очки и бороду он использует как плащ‑невидимку. В котелке варится компот из яблок. Сладкий запах фруктов почти вытеснил то, что несёт от меня, как от дохлой кобылы. Райнер и Берт по струнке вытянулись, чтобы поприветствовать своё начальство. Сажусь поудобнее — сейчас будет шоу.       — Где Галлиард и Леонхарт?       Бертольд поник, смотрит себе под ноги. Зик видит меня и хмурится — понял, что дело пахнет жопой. Чёшет бороду.       И перед глазами мелькают образы Рогако. Получается… он тогда высунулся, чтобы на меня посмотреть? Оценить вооружение, куда направлюсь.       — Марсель погиб, Энни в плену.       Мешаю деревянной ложкой компот. Марселя среди кадетов не было — значит, откинулся давно. Солдаты косятся на меня, а я зачерпываю напиток кружкой из кипящего котла.       Зик не выдаёт никакой эмоциональной реакции, просто подходит ближе к Райнеру.       — Что с координатой? — замечаю, что бородатый сжал кулаки, но сразу расслабился. Понял‑таки, что нихрена хорошего не услышит. — За вами может быть погоня?       Райнер кивает. Пробую своё варево на вкус — получилось сносно.       — Сейчас отправляемся на корабль, там всё и расскажете, — он скрещивает руки на груди, и мой взгляд встречается с отблеском очков.       Очень маловероятно, что разведчики сейчас пойдут на Шиганшину. Эрвин, бесспорно, поехавший, но не идиот. Надо раны зализать, запасы подготовить, спланировать.       Стоп.       А выжил ли Эрвин?       Жмурюсь, чтобы не видеть вновь, как он тянется ко мне отгрызенной рукой. Дурень, забыл про рану, хотел спасти… и рухнул в титанье месиво.       Как он вообще без руки маневрировал? Перетянул плечо тряпкой и снова в бой. Срать хотел на все сопли, страдания и опасность. Из раздела «вижу цель, не вижу препятствий». Чёрт, он ведь действительно может заявиться когда угодно. Если жив.       — Не представишься? — Зик отрывает меня от размышлений и усмехается. — В прошлую нашу встречу ты была разговорчивее.       Сдерживаю смешок. И половины не помню из того, что ему наговорила.       — Алиса Рахта, — делаю глоток, горло обжигает. — Компот будешь, Зик?       Вскидывает брови, взгляд на котелок. Чешет затылок, прежде чем спросить:       — Откажусь. А дружок твой где?       — Походу, титаны сожрали. Эти двое такую жесть устроили, что было трудно разобрать, кто кого убивает.       Пожимаю плечами. Читать бородатого сложно: то ли за маской прячется, то ли действительно пофигист… Хотя ставлю на маску. Раздолбая не сделали бы начальником группы детей‑титанов.       Его спутники вон какое разнообразие ахуя показали — от открытых ртов до сморщенных лиц. А кому понравится новость о поражении? Зик же реагирует, как на будничный факт о погоде.       Делаю последний глоток. Пора на корабль — главное, не отчаливать вместе с ними.

***

      Меня заперли в каюте. Сначала Зик поговорит со своими подопечными, а потом разберётся со мной. Мы на пароходе, внутри обстановка спартанская: каюта узкая, сбоку маленький стол, на котором стоит доисторический радиоприёмник, в углу — заправленная койка, на которую сквозь иллюминатор падает свет.       Сажусь за стол — стул маленький и неудобный. Бутылка вина поблескивает, стоя посередине столешницы, рядом с ней кружка. Сто пудов что‑то подмешали. Тут же все поголовно маньяки‑нацисты, они не станут пленнику курортные условия устраивать. Вряд ли убить хотят… Значит, наркота.       Выгрызаю пробку, и по каюте распространяется кисло‑фруктовый аромат. Я не Леви, мне можно упороться.       Принюхиваюсь — ничего необычного. Пробую, сразу не глотая. Необычных эффектов нет, вкус хороший… Наливаю в кружку до половины — на донышке небольшой осадок, что для вина норма.       Смотрю в иллюминатор: море искрится на солнце, крики чаек… Казалось бы, вот он — отдых. Но нет, титаны и тут всё портят. Чёрт знает, что они Зику наплетут.       Самое логичное — следовать совету Кенни. Это со Смитом я могу себе вольности позволить и говорить всё, что на ум придёт, а тут любое неверное слово может стать последним. Нужно отсидеться до битвы: кто победит, с теми и останусь.       Доливаю, когда кружка пустеет. Сколько я уже здесь торчу? Часов нет. Почитать нечего, смотреть не на что, даже поговорить не с кем — караул за дверью.       От скуки кручу тюнер приёмника, двигаю антенну и получаю тихое шипение. Пью и продолжаю крутить — делать всё равно нечего.       Сквозь шипение слышится мелодия, пока что неразборчивая. Отодвигаю бухло и пытаюсь настроить точнее.       Джаз распространяется по каюте — сначала тихо, но я добавляю громкость.       Я ж знаю эту песню! Удивительно, что её и в этом мире придумали. Хотя… Это менее удивительно, чем титаны.       — I don’t want to set the world on fire…       Дверь открывается — на меня смотрит Зик, тени залегли под его глазами.       — I just want to start a flame in your heart.       Мой голос разносится эхом по коридорам, старая запись звучит с помехами. Зик поправил очки — отблеск стёкол скрыл его взгляд.       — Что это?       — I’ve lost all ambition for worldly acclaim, — допеваю на фальшивой ноте, прежде чем ответить. — Песня про любовь.       — Не думал, что на острове новые языки появятся, — он кивает на выход. — Пройдёмся.       Встаю, со скрипом отодвинув стул. По телу разошлось приятное тепло алкоголя. Это всё странно… Я думала, что приёмник передачу с материка поймал. На острове до радио ещё далеко. Разве что Арон балуется, но он бы тяжеляк в эфир пустил.       Иду за Зиком, забавы ради копируя его походку. Мы одного роста, так что повторять несложно. Караульные глазеют. От скуки продолжаю напевать.       — I’ll have reached the goal I’m dreaming of, believe me, — он не реагирует, и я пою громче. — I don’t want to set the world on fire.       — И что это значит? — он поворачивается, его очки сползают к кончику носа, в светлых глазах видно раздражение.       — Я добьюсь своей цели, верь мне. Я не хочу сжигать этот мир.       Он хмыкает, и мы выходим на палубу. Щурюсь: вода блестит на солнце, а солёный ветер треплет волосы.       — А говорила, что песня про любовь.       — Продолжение: «Я просто хочу разжечь огонь в твоём сердце», — ровняюсь с ним и смотрю с усмешкой.       По‑хорошему, надо бояться. Только телепортов я не вижу, а, судя по трубам парохода, отплывать мы не собираемся. Да и сил на страх не осталось.       — Значит, Парадиз чуть более продвинут в технологиях, чем мы думали, — Зик цокает языком и шустро спускается с корабля, идёт вперёд. — Райнер утверждает, что ты вражеский шпион.       — Шпион, но не вражеский, — иду следом, стараясь не отставать.       Мы поднимаемся на стену. Интересно, зачем она тут? Чтобы островные титаны на корабли не бросались? За стеной — пустынный пейзаж: выжженная земля, редкие кусты, ни души, даже гигантов нет.       — Говоришь, что ни к Элдии, ни к Марлии не имеешь отношения, — он останавливается, смотрит в глаза. — Интересно, особенно с учётом того, что союзников у нас нет.       Он глубоко вдыхает и орёт во всю глотку, не сводя с меня взгляда, аж краснеет. Я не дурак — ору на него в ответ. Когда он замолкает, развожу руками и замечаю, что на нас с корабля глазеют Райнер и Бертольд.       — Какого дьявола ты здесь шумишь? — усмехаюсь, подхожу к нему ближе.       Он поправляет очки, которые сползли во время его представления, и вдруг резко меняет тон:       — Значит, правда не из народа Имир, — он выпрямляется, смотрит с прищуром. — Так на кого ты работаешь?       — Я не имею права об этом говорить, но, — вскидываю палец для напускной важности, — вы сами догадаетесь, пока будем торчать тут в ожидании разведчиков.       На секунду закрывает глаза, сдерживает эмоции, подбирает слова.       — Должно быть, идею о круизе прямиком до руководства ты не рассматриваешь? — он копирует мою позу, скрестив руки на груди.       Улыбаюсь, делаю ещё один шаг в его сторону, сокращая расстояние между нами почти до неприличного.       — Ты же не дурак, — говорю чуть тише, чтобы ему пришлось напрягаться и вслушиваться, думать. — Отправишь неизвестного солдата без должного сопровождения?       Делаю ставку на то, что тугодумы до сих пор верят в то, что я отличный боец, и доложили ему об этом.       — Если соблюдешь эту условность… То разведчиков будешь встречать неполной боевой группой. А появиться они могут когда угодно, — указательным пальцем задвигаю его вновь съехавшие очки обратно на переносицу. — Выгоднее всем вместе дождаться битвы, а затем вернуться с победой.       — Слова типичного диверсанта, — он не отстраняется, никак не реагирует на провокации.       — Ох, наконец‑то меня хоть в чём‑то можно назвать типичной, — поворачиваюсь в сторону корабля, машу наблюдателям рукой, они неловко отвечают. — Будь я диверсантом, ты бы их больше не увидел. До них очень долго доходило, кто я. Настолько долго, что убить их можно было несколько десятков раз.       — Допустим, — он вздыхает. — Но всё же мне нужно знать твои цели.       — Исследования в области генной инженерии для дальнейшего аутбридинга. Гетерозис, если кратко.       Он вскидывает брови. Чёрт, понял каждое слово. Умнее, чем кажется на первый взгляд. Но ладно, это не страшно — нести чушь надо уверенно.       — Почему именно на острове? Элдийцев много и на материке…       — Особенные элдийцы обитают только здесь, — вздыхаю, будто это самая очевидная вещь в мире.       — Аккерманы?       Киваю, сдерживая смех. Не думала, что Леви в таком ключе будет моей отмазкой.       Достаю портсигар, предлагаю Зику — он отказывается. Запах табака смешивается с солью, смотрю на искры волн. До чего странная муть происходит, а я всё ещё на плаву. Повод гордиться собой.       Несколько часов солдаты готовились выдвигаться в Шиганшину. В основном задержка была из‑за нытья Бертольда о том, что они должны идти в атаку и спасать Энни. Идиот. Даже я знаю, что оборона проще атаки. Если грамотно спланируют ловушку в Шиганшине, то размажут разведчиков по стене.       Пока они собирались, я приняла душ на корабле, даже уломала дать мне чистую одежду. Убеждать не пришлось: от меня разит, как от мёртвого бомжа. Ещё бы: то по лесу бегала, то в титаньих слюнях купалась. Придётся ходить в стремной белой униформе, да ещё с ППМ поверх этой красоты. Но чёрт с ним — в городе что‑нибудь нормальное раздобуду.       На палубе меня встречает замечательная картина: избитый Бертольд. Довыпендривался. Когда только яйца успел отрастить? Похвально, что он парится о Леонхарт до драк с начальством, но не похвальна его тупость.       Спускаюсь с корабля: на утконоса вовсю грузят боезапасы. Решили, что чисто силами титанов этот бой не вытянут. Подхожу к титану — и он тут же поворачивает голову в мою сторону, почти касаясь меня своей огромной челюстью.       — Эй, полегче, — отпрыгиваю и смеюсь. — Тебе, наверное, надоело всё время в таком облике торчать?       До чего уморительный титан — смеяться хочется каждый раз, когда вижу эту вытянутую морду.       — Это моя обязанность.       Голос титана звучит громко, странно, неестественно. Но не такой низкий, как у макаки.       — Ну ничего, вот победите и сможешь в своём человеческом обличии кататься верхом на всех этих нахлебниках.       Подхожу сбоку, чтобы взяться за крепления и залезть на гиганта. Пальцы болят после душа: вода распарила свежие раны.       — А если внутри прячется маленькая милая девушка, то можешь и на мне проехаться, — добавляю с усмешкой, но утконос не реагирует. Видимо, внутри мужик и очень этому сейчас расстроен.       Райнер помогает дымящемуся Бертольду подняться, Зик разговаривает с капитаном корабля. Эх, почему вокруг меня всегда солдаты? Хоть раз бы попасть в заварушку стриптиз‑клуба.