чайная сага

      — Привет? — Юнги неловко переступает с ноги на ногу и все еще держит занесенную ладонь над дверным звонком в квартиру Чимина. — Я не вовремя?       Пак Чимин стоит перед ним, взъерошенный, по локти в муке и с забавным цыпленком на фартуке, на которого сам похож с новым цветом волос. Он покачивает лопаткой в левой руке из стороны в сторону, и Юнги, наклонив голову вбок, все еще выжидающе смотрит и пытается не заржать в голос.       — Да… Нет-нет, это я не тебе, — Чимин отмирает и спешит уточнить, потому что на лице хена читается только чистое непонимание, так как Пак, вообще-то, сам скинул в катоке фотографию с полной тарелкой блинчиков и многозначительное «хочешь сладенького? ;)», а на юнгиево «буду минут через сорок, захватить чего-нибудь еще?» ответил коротким «как хочешь, Юнги-я~», уже не увидев «сколько раз я говорил тебе не называть меня так, мелкий засранец» с угрожающим смайликом в конце, и быстро помчался на кухню, потому что пока он зазывал старшего к себе на «блинчики» этих самых блинчиков-то почти и не осталось. — Проходи, конечно, — он отходит чуть в сторону, открывая дверь шире, и пропускает Юнги на порог, а сам уходит вглубь квартиры, потому что, кажется, скоро начнет подгорать, если сейчас же не перевернуть блинчики на другую сторону.       Юнги проходит в прихожую и, небрежно бросив рюкзак с курткой в угол шкафа, идет на запах выпечки с кухни в конце коридора. Пахнет, надо сказать, вполне аппетитно, и желудок урчит, предвкушая что-то вкусное.       На кухне же вовсю носится Чимин, уже умывший руки от лишней муки и наливающий на раскаленную сковороду тесто для очередной партии. Юнги смотрит на все это, опираясь плечом на дверной косяк, и улыбается, потому что:       Во-первых, Пак Чимин, хоть и часто зовет его к себе, в противовес тому, как Юнги — Чимина, потому что у него, как выявилось спустя пару месяцев с их знакомства и двух совместных выходных под одной крышей, аллергия на все, что так или иначе связанно с кошачьими, но Юнги иногда кажется, что у них что-то нечисто конкретно с Мун, так как, судя по рассказам самого Чимина, у него еще в родительском доме был свой роскошный трехцветный кот, с которым Чимин прожил вполне здоровую и счастливую жизнь до своего переезда в Сеул.       Зовет-то зовет, но чаще всего, когда они сидят и смотрят что-нибудь либо простое и не особо интересное, в итоге отвлекаясь на нет и тягуче целуясь, зарываясь в волосы друг друга и деля одно сбитое дыхание на двоих в коротких перерывах (и как бы Юнги ни любил смотреть фильмы и дорамы, но такой вид «просмотра» он всё-таки любит больше), либо что-то вроде мистики или фантастики, потому что это два жанра, на которых их вкусы сходятся, то Чимин обычно заказывает что-нибудь готовое вроде пиццы или лапши из «ты же помнишь, мы там ели как-то, и это было просто обалденно вкусно, хен!». Юнги, естественно, не очень-то и помнит, потому что за почти два с половиной года отношений с Чимином они всё-таки обошли не так уж и мало мест, где можно вкусно провести вечер, даже несмотря на латентную интровертность у души Юнги.       Во-вторых, совместно они проводят время, как можно выявить простую закономерность из пункта выше, где-то вдалеке от дома Мина и кошек, но, почему-то, Юнги ну вообще не каждый день перепадает шанс попробовать что-то, приготовленное Чимином, так как «хе-о-о-н, ну не, мне так лень, иди сюда я тебя обниму/поцелую/просто полежи уже со мной рядом», и это при лучшем раскладе. Поэтому упускать такую возможность не стоило. Да и готовит он действительно неплохо, и Юнги ужасно нравится (хоть он и не всегда говорит об этом, но, у них с Чимином, похоже, такой вид отношений, что в случайно пересеченных взглядах и нескольких «хен!» с шутливым тычком в бок на очередную язвительную реплику любви и заботы заложено больше, чем в самые громкие слова и речи), что Чимин, хоть и редко, но балует его какой-никакой домашней едой.       Ах, ну и в-третьих, Юнги просто очень-очень умиляет вид Пак Чимина, когда он пытается выглядеть сосредоточенным и серьезным, при этом оттягивая задирающийся фартук с желтым-желтым птенчиком на груди и нетерпеливо топая босой ногой по полу из-за дурацкой привычки. Еще у Чимина волосы, теперь уже светлые и отчего-то волнистые (наверное, опять уснул, не просушившись до конца, ну Чимин-а), из-за освещения будто ореолом золотистым вокруг головы светятся, а щеки от упорства, или же из-за жары в помещении, раскраснелись чуть-чуть, будто румяные, и губы розовые-розовые, обкусанные и припухлые. Юнги так-то в романтику не особо, но Чимин кажется ему сейчас таким уютным — через край просто хлещет, и теплым, что хоть сейчас хватай и обнимай-обнимай-обнимай, зацеловывая и губы, и щеки, и все, что попадёт, получая все то же «хен!» и легкий тычок куда-то в ребро, сменяющийся на ответное крепкое объятие и спешный влажный поцелуй сквозь улыбку, потому что «ну сгорят же, подожди совсем каплю, Шуга-хен».       Юнги мотает головой, избавляясь от наваждения, и, подойдя сзади, укладывает ладони на талию Чимина, обнимая и чувствуя оседающее на пальцах тепло сквозь лёгкую ткань майки. Кладет голову на чужое голое плечо и смотрит на пузырящееся тесто внизу, вдыхая теплый сладковатый запах.       Чимин чуть вздрагивает, когда его тела касаются холодные руки, а щеки́ касаются жестковатые волосы, но усмехается, откладывая лопатку и аккуратно разворачиваясь лицом, теперь сжимая ладонями чужие плечи и прижимая к себе.       Юнги неловко сталкивается с ним носом и смазано целует его распахнутые губы, прежде чем сказать:       — Чимин-а, почему я так редко вижу то, как ты готовишь? — Пак прыскает в ответ и утыкается ему в изгиб шеи, щекоча своими растрепанными волосами и пряча собственное пунцовое смущение. — А уж про то, чтобы есть, я вообще лучше промолчу, — Юнги пытается говорить полушепотом прямо на ухо Чимину, но получается какое-то неприличное мурчание, и Пак стремится как можно быстрее отвернуться обратно к плите, потому что ну нельзя ж так, ну что такое.       — А как же совместный ужин на нашу первую годовщину? — вспомнив, насмешливо спрашивает он, переворачивая блин за блином.       — И это единичный случай! — восклицает Юнги, отпрянув от тела Чимина на мгновение. — В этом году мы вообще провалялись в кровати полдня, и только к вечеру поперлись погулять, кажется.       — Еще скажи, что тебе это не понравилось, — Чимин выкладывает на тарелку последнюю партию блинчиков и, выключив газ, отходит к столу.       Юнги сидит и молчит, но продолжает улыбаться глупо, кладет в рот блинчик за блинчиком, нацеленно беря с тарелки именно те, что похолоднее и лежат ниже других. Но пальцы все равно нещадно жжет, и он шипит, пытаясь жевать и отправлять в рот следующие блины быстрее. Чимин, видимо, наевшись еще в отсутствие хена, смущенно улыбается и опускает взгляд в свою кружку, когда довольный жизнью и едой Юнги мычит что-то наподобие «Чимин-а, блин, вкусно очень» пока моет руки, и, похоже, насытившись под завязку, маленькими глотками пьет из аккуратненькой сервизной чашечки еще сладкий горячий черный чай, который сам и принес в свертке как гостинец.       — Когда-нибудь у меня появится нормальная кружка в этом доме, — тихо бурчит Юнги, допивая со дна остатки и со звоном ставя «чашечку» на фарфоровое блюдце. — Или мне и чай, и кружку теперь свою носить?       Чимин смеется, игнорируя реплики хена, и пересаживается к нему на колени, обвивая руками шею и зарываясь носом в высветленной челке. Юнги прижимает его ближе к себе, обнимая за талию, и невесомо целует в открытое плечо.       — Юнги-я, я хочу потанцевать, — Чимин ластится к сытому и довольному хену, отдалившись на секунду, чтобы взглянуть на его лицо, и смеется, видя мило сморщенный нос и скептично сощуренные глаза.       — Чимин-а, первое… — начинает было Юнги.       — Да, я знаю, что не стоит называть тебя так, но мне нравится, — Чимин прерывает его и тянется вперед, чтобы оставить на чужих губах мимолетный поцелуй, — а вторым, наверное, будет то, что ты только что поел и вообще… — тараторит он и ойкает, когда его рот накрывает тёплая ладонь.       — Ах, Чимин-и, как же много ты разговариваешь, — недовольно выдыхает Юнги, но вмиг смягчается и убирает руку от лица замолчавшего парня, теперь сладко целуя его в губы и оглаживая мягкие щеки.       У Чимина звездочки перед глазами друг за другом мерцают, прикосновения распаляют и пускают разряд тока, пока еще не настолько высоковольтного, как бывает в темной душной спальне на развороченных белых простынях, и непонятно, душно ли бывает оттого, что окно открывать с утра было лениво до невозможности, или оттого, что у Юнги подернутые пеленой глаза мерцают слишком откровенно и маняще, а Чимин слишком возбужден и разгорячен, чтобы им противостоять.       — Потанцуем, хен? — улыбаясь, Чимин разрывает жадный поцелуй и упирается своим лбом в чужой, аккуратно смахнув светлые прядки в сторону. — Объявляется белый танец. Пак Чимин приглашает Мин Шугу, а тот не имеет права отказаться, — он встает с чужих бедер, напоследок смазано проехавшись по ним своими, вызывая у Юнги сорванный выдох, и протягивает хену раскрытую ладонь в приглашающем жесте.       Юнги прикрывает глаза на мгновение, а потом, сдавшись под счастливый смех Чимина, всё-таки принимает «приглашение» и, поднимаясь со своего места, но, не услышав хоть какой-то музыки, задает логичный вопрос:       — А как же музыка, Чимин-а?       — Сейчас, — младший уже активно листает что-то в телефоне и, найдя нужное, включает.       — Серьезно? — Юнги усмехается, когда узнает песню на фоне. — Ты же не любил ее, сам рассказывал.       — Просто потанцуй со мной, хоть немного, хен, — шепчет Чимин, смотря ему в глаза и мягко улыбаясь. — «Скажи, кто тебе по-настоящему нравится», — подпевает он на ломаном английском, меняя лирику на свой лад, и скрещивает руки за плечами Юнги, начиная плавно двигаться из стороны в сторону, покачивая тазом и заставляя парня двигаться вместе с ним.       — «Мы можем не торопиться», — принимая игру, непроизвольно продолжает Юнги, улыбаясь и смотря Паку прямо в глаза, осторожно ведет руками по его талии выше, заводит их за спину и оглаживает выступающие лопатки. Чимин прикрывает глаза, отдаваясь музыке и своему телу, млея от теплых ладоней Юнги, и кусает нижнюю губу, чуть меняя положение в медленном повороте и сейчас почти прижимая худое тело хена к тумбе рядом.       — «Я могу увидеть все по твоим глазам», — безбожно пропуская слова, пропевает Чимин и невольно ловит взгляд Юнги, мягко улыбаясь и облизывая губы. Тот усмехается и успевает продолжить, пока момент не был упущен:       — «Потому что они никогда не лгут», — Юнги приближает его к себе, чуть надавливая на лопатки, и снова меняя их местами, прижимая Чимина поясницей к краю гарнитура. У Пака уже искры из глаз сыпятся горстями, и хочется проклинать себя за собственные идеи, мысли и картинки, которые, черт возьми, теперь генерирует беспокойное сознание, потому что Юнги перед ним такой податливый и теплый-теплый, держит его за талию и легко сжимает, и знал бы он, насколько Чимин чувствует себя защищенным и любимым в такие моменты.       — Я чувствую дрожь не только твоего тела, — теперь музыка идет где-то фоновым шумом, когда Юнги мягко подхватывает стройного Чимина под бедра после этих слов и усаживает на поверхность тумбы, глубоко и тягуче целуя, будто заново пробуя его губы раз за разом, давя на затылок и путаясь в светлых волнах волос. Чимин сводит ноги за спиной хена и гладит ладонями по спине и плечам, продолжая целовать и мазками вести языком по уже покрасневшим чужим губам.

***

      ...Они сидят на холодном бетонном подоконнике, вымотанные, полуобнаженные и все еще тяжело дышащие, но счастливые до безумной улыбки на губах и влажного блеска на дне зрачков, и допивают остывший черный чай из одной огромной чиминовой кружки. Чашечка из сервизного набора оказалось чересчур хрупкой и стоящей не на том месте и не в то время, поэтому все, что осталось от нее, покоится где-то в самом низу мусорного ведра. Ни Юнги, ни Чимину, к счастью, не жаль, потому что этот сервиз и вправду был не для них, и Чимин делает себе пометку купить-таки кружку для хена на этой неделе.       — Знаешь, что, Чимин-и? — вкрадчивым шепотом начинает Юнги, пересев к расслабленному Паку. Он оглаживает его грудь, спускаясь к еле видным кубикам пресса, и усаживается меж его разведенных ног. — Если бы ты только представить себе мог, насколько ты мне дорог, — беззвучно смеется он, продолжив фразу не задумываясь, и чмокает Чимина прямо в кончик носа.       — Юнги-хен? — Чимин смотрит на него сквозь опущенные ресницы, улыбаясь умиротворенно, и берет его лицо в свои ладони, приблизив его на один уровень со своим. — Я люблю тебя слишком сильно, — и целует совсем чувственно и так, как нужно сейчас. У Мина вырывается гулкий стон, тонущий где-то между слоями безмерной нежности и счастья.

***

      — Спасибо, Чимин-а, — тихо-тихо шепчет Юнги, лежа на кровати и мягко массируя голову уже спящего Пака на своей груди. — Что держишь дверь в свою квартиру и свое сердце открытой только для меня. Люблю тебя, — и удобнее укладывается рядом, не смея при этом тревожить чужой сон.       Чимин только причмокивает сонно и крепче обнимает его поперек грудной клетки.