Почти любовь

Физик сдержал обещание и спросил наши остаточные знания на первом уроке. Первым был Вася Петров, который смог дать определения только двум терминам из пятнадцати. Крамер, мягко говоря, был недоволен. Сидя на краешке учительского стола, он периодически закрывал глаза рукой, когда Вася пускался в очень уж глупые объяснения. Видимо решив, что его терпение подходит к концу, учитель не дал Петрову закончить ответ и просто попросил его сесть. — Тебе повезло, Петров, что сегодня я не буду ставить оценки. Но на будущее — когда будешь играть в футбол, обмотай мяч конспектами. — Зачем? — удивился Вася, садясь на место. — Может запомнишь что-то, когда в очередной раз по голове прилетит, — серьезно заявил Крамер, поворачивая к себе журнал. В классе раздались смешки. — Чего смеетесь? Вот уж не думаю я, что вы лучше Петрова, — Крамер пробежался по списку фамилий. — Т-а-а-а-к, пусть будет Мальцева. Рита, сидевшая со мной и истерички перелистывавшая все страницы учебника, издала жалобный писк и направилась к доске. Она, надо сказать, в грязь лицом не ударила. Физику, конечно, она знала не на отлично, но ее познаний вполне хватило для того, чтобы Крамер прогнал ее по всему курсу и не разочаровался. Этому, на самом деле, радовались и все остальные: физик не заметил, как он потратил почти пол-урока на разговор с Мальцевой. За Ритой, радостно плюхнувшейся на стул рядом со мной и немного покрасневшей от фразы «молодец, Мальцева», брошенной Крамером невзначай, к доске пошла Вера. Лермонтова, естественно, своего не могла упустить. Он глупо смеялась, обращала вопросы физика в шутку, накручивала темные волосы на палец и хлопала длинными ресницами, строя из себя полнейшую дурочку. И ладно, если бы в этом был определенный шарм: иногда Вера умела подлизываться так, что это было действительно красиво. Но ее сегодняшнее выступление у доски было похоже на цирк, в котором десятилетняя девочка пытается соблазнить взрослого мужчину. Лермонтова выглядела смешно и глупо, со своими слишком выпученными глазами, слишком втянутым животом, неправдоподобными охами и ахами. Когда она пыталась улыбаться Крамеру, у нее получался какой-то дикий оскал. Но физика, казалось, это совсем не смущало, даже более того — его это забавляло. Он чуть сощурил взгляд, чуть больше повернулся к Вере плечом, показывая рельефный рисунок мышц через тонкую белую рубашку, и как-то совершенно нагло и нахально улыбнулся. Между тем, вопросов он ей задал не так много и довольно быстро разрешил пойти на место. Когда до конца урока оставалось десять минут, я уже радостно начала укладывать учебник и тетрадь в сумку, как вдруг Крамер произнес: — Ну, а теперь Романова. Я замерла, боясь поднять глаза. В классе, казалось, вдруг воцарилась мертвая тишина. Мне же это послышалось, правда? — Эй, Романова, прием, земля вызывает, — услышала я бархатный голос со стороны учительского стола. Я смотрела перед собой не мигая и судорожно думая, что надо делать. — Ань, иди, — шепнула мне Рита, подтолкнув меня со стула. Я встала и на ватных ногах пошла к доске. Крамер переместился на стул. Вальяжно развалившись на нем, он окинул меня пристальным взглядом и посмотрел прямо в глаза. Я могла поклясться, что его взгляд стал совершенно другим: в нем появился огонек. Он практически не моргал, а мне стало до жути неловко. Физик так прожигал меня взглядом, что казалось, будто я стою у доски голая. Прокручивая эти мысли у себя в голове, я сложила руки на груди и скрестила ноги, подсознательно желая закрыться от него. После недолгой паузы Крамер, все также буравя меня взглядом, сказал: — Начнем с простого. Какой первый закон Ньютона? По классу пробежал неодобрительный гул голосов. — Это самое просто, чего вы Романовой поблажки делаете, — проворчала Вера. Тем временем я совершенно не знала, куда себя деть. Я помнила, что у Ньютона было три закона. А еще, что на уроке по этой теме рисовала физичке его портрет. — Ну же, Романова. Первый закон Ньютона, — повторил Крамер, вдруг мило улыбнувшись и склонив голову на бок. Было ощущение, что он надо мной насмехается, будто радуясь тому, что я не могу ответить. — Эээ, — протянула я. Щеки горели, воздуха не хватало. Самое время падать в обморок. — Ой, посмотрите-ка, Романова не знает! — раздался голос Веры. Я не знаю, что было сильнее: мое желание ее придушить или провалиться сейчас под землю. Я перевела взгляд на физика, и он не сулил ничего хорошего. Крамер вдруг нахмурился, огонек из глаз куда-то ушел. Оставшееся до звонка время он спрашивал меня по всему курсу и даже по тому, чего, я уверена, не было в учебнике. — Садись, Романова, два, — со вздохом сказал он. — Как два? — опешила я, подойдя к парте. — Вы же обещали не ставить сегодня оценки. Крамер поднял взгляд на меня. — Я видел твои оценки за прошлый год: одни пятерки. И что-то мне подсказывает, что это были оценки не за знания. — Она физичке рисунки рисовала, — вставила Вера, светившаяся от того, что Крамер меня отчитывает. Мысленно я уже била ее вместо боксерской груши. — Так вот, Романова, я так хотя бы восстановлю справедливость, не все одному Петрову двойки получать, — учитель отвернулся, выводя в журнале оценку. В кабинете прозвенел звонок, и одноклассники поспешили удалиться. — Это нечестно! — в сердцах воскликнула я, не собираясь просто так сдаваться. — А твои пятерки — честно? — Крамер сложил руки и, прислонившись к кафедре, снова посмотрел мне в глаза. Желание закрыться и спрятаться накрыло с головой, но я резко отогнала его. Пытаясь придумать хоть какой-то аргумент в свою пользу, я сдалась под пристальным взглядом. — Бред какой-то, — сказала я и, схватив сумку, выбежала из класса. Ну и что я теперь маме скажу? Рита догнала меня уже на лестнице. — Да не переживай ты так, исправишь, — сказала она, кладя мне руку на плечо. Я грустно кивнула. — Ань, — послышался рядом мужской голос. — Все в порядке? Я подняла глаза и увидела перед нами Юру из параллельного класса. Это был высокий, спортивного телосложения парень, со светлыми волосами, голубыми глазами, немного угловатым лицом и низким, но приятным голосом. То, что я ему нравлюсь, знал каждый еще с шестого класса. Но Юра не спешил действовать ни тогда, ни сейчас. Его внимание ограничивалось томными взглядами и анонимными валентинками на 14 февраля. — Да, Юр, все хорошо, — промямлила я. — С физикой проблемы. Юра на секунду замешкался. — Ты если что, говори. Я физику хорошо знаю, могу помочь, — сказал он и, покраснев, пошел вниз по лестнице. — Ну надо же, — воскликнула Рита, когда парень ушел. — Подошел наконец! — Ага, только на пять лет опоздал, — я подождала, пока Юра скрылся из виду, и пошла вниз. Рита следовала за мной. — А как там, кстати, Коля? Я резко повернулась к Рите. — Вот про это меня даже не спрашивай. Коля учился на класс старше и пришел в нашу школу только в последний год обучения. В него тут же влюбились все девочки: красивый блондин, учился в Англии, умеет делать комплименты и галантно ухаживать. Я поддалась всеобщему веянию и тоже проявила к нему симпатию, пару раз кинув на него мечтательный и влюбленный взгляд. И он, на удивление, ответил взаимностью. Мы стали встречаться зимой, и даже мама была в восторге: фамилия его родителей много значила в светских кругах. Я же была уверена, что это мой принц на белом коне. Меня вдруг с головой накрыли физические ощущения: я остро чувствовала его прикосновения, его голос, близость его тела, и особо не замечала, про что он говорил. Когда в конце учебного года мы оказались с ним вдвоем в его комнате, я все также была уверена, что это мой принц, и с ним мой первый раз будет волшебным. Какое же разочарование постигло меня, когда мне было больно, мокро и душно. Наша физическая близость повторилась еще несколько раз, и в один из них я испытала что-то, отдаленно похожее на описываемое в книгах удовольствие. Вместе с этим я вдруг начала замечать, что говорит мой горе-принц только о себе, жутко чавкает, когда жует, а еще пользуется отвратительным одеколоном. Но как его бросить, я не знала. Поэтому ограничивала наше общение постоянным отговорками: то у меня было слишком много дел по дому, то по учебе. К моему счастью, в начале лета он был слишком занят подготовкой к экзаменам, чтобы уделять мне время. Мы не общались несколько недель, но при этом никто из нас не делал шаг к тому, чтобы выяснить отношения. Разрешилось все само собой: в середине лета Коля сказал, что хочет поговорить, и признался, что влюблен в другую. Я, конечно, погрустила пару часов из-за ущемленного самолюбия, но потом даже обрадовалась, удалила его фотографии из телефона, а его самого — из всех социальных сетей. С тех пор я не слышала о нем ни словечка и была этому бескрайне рада. — Пойдем-ка сладкого съедим, — предложила я Рите. — Надо настроение поднять.