Не совсем человек, не до конца робот

Темнота все еще окутывает тело, но не разум. «Какого черта?» Он отчётливо слышит какой-то шум, но кажется, будто звук проходит сквозь воду. «Боже, голова раскалывается. Что вообще произошло?» — …ктор Беннер! Доктор! Очнитесь! Ну же! Доктор Беннер! «Какой до боли знакомый голос…» Брюс с трудом открывает и глаза. Кипенно-белое освещение слепит, и Беннер жмуриться, хмуря брови. Сознание в конец проясняется. С ним возвращается обоняние, (В комнате пахнет свежей кровью), а вместе с ним и боль (Его кровью). Профессор опять делает дерзкую попытку открыть глаза, на этот раз более удачную. Цветные разводы собираются в одну картинку. Комната. Серые стены, на которых виднелись алые разводы; освещённая одним единственным фонарем. Воздух спертый, пахнет кровью, практически горячий — дышать им физически трудно, и при каждом, даже самом мелком вдохе, он обжигает легкие, оставляя во рту приторный, железный привкус от которого тянет рвать. Но запах никотина, который вечно преследует Брюса все еще чуть уловим, и он спокойно выдыхает — профессор почему-то уверен, что как только его кожа и остатки одежды, пропитанные его кровью, потеряют смрад сигарет, вместе с ним исчезнет и он. Его тело в синяках и крови, Брюс не чувствует рук и ног, а кожа словно горит. Но запах никотина все еще с ним. И он спокоен. Беннер не боится смерти. Ему уже глубоко наплевать. Но пока просто нельзя. Потому что слишком многое не сказано. Потому что ему нужно к Старку и Наташе (ну или хотя бы увидеть их, хоть на минуту, секунду…). И поэтому Брюс вдыхает глубже, втягивая запах никотина. К довершению картины состоящей из его окровавленной, онемевшей туши, и серой, холодной комнаты, он видит над собой лицо склоненного юноши. Бледный, предательски слезящиеся глаза полные ужаса, синяк на скуле и дрожь в теле. Эти глаза…до боли что-то знакомое. И тут внутри что-то негромко ломается, и рассыпается на осколки, когда мозг Брюса сопоставляет очевидные вещи в единую картину. Питер. Выглядит как бледная тень того, кем должен являться. И дело далеко не в лейкемии, а в глубоком рваном порезе, от левого плеча и уходящем куда-то в область живота, на скорую руку перевязанном порванной футболкой. А еще в слезах застывших в уголках глаз и трясущихся от страха руках, и губах. Ладно Брюс — он сам напросился. Но парень… ему даже восемнадцати нет. Живодеры. Парень что-то шепчет одними губами уже не в силах выдавливать из себя слова: то ли от боли, то ли от страха, а может и все вместе. Его слезы не собираются оставаться на месте и предательски скатываются с глаз, разбиваясь об щеку мужчины. Брюс суммирует все происходящее и тихо констатирует происходящее: — Блять. Питер как-то вмиг затихает и растерянно смаргивает влагу. До испуганного сознания подростка с трудом доходит смысл такой простой фразы и он с опозданием натянуто (и даже как-то жалко) улыбается, и хрипло смеётся: — Полностью согласен. — Что произошло? Мои конечности все еще на месте? Ничего не чувствую. Юноша опять смиряет Брюса своим неимоверно жалостливым взглядом, от которого сразу становиться как-то совершенно паршиво на душе, глаза парня опять на мокром месте и Беннер делает для себя вывод, что ему это начинает надоедать. Да в самом деле! Он все еще живой! Но озвучивать он этого не собирается — Питера и так прилично потрепало, не хватало, чтобы профессор лично приложил руку к окончательному уничтожению психики Паркера. Подросток же опять медлит с ответом, словно все его программы разом дали сбой, и он теперь не может адекватно отвечать, но время проходит, и парень как-то загнанно и виновато тараторит: — Да, да, на месте, доктор, на месте. — Ага, в отличии от твоей психики, — профессор еще раз внимательно рассматривает виноватое, заплаканное лицо Паркера и задаёт наболевший вопрос. — Что произошло? И Питер рассказывает. Рассказывает о том, что Старк явился (ой дурак!) и Роджерса еще прихватил. Про то, что после какого-то газа они отключились и их увели, а через время в камеру к парню приволокли его (самое примечательное было в том, что юноша утверждал, якобы Брюс был в сознании, а он как бы не старался вспомнить хоть что-то, все не получалось. Что ж, наркотики никто не отменял). Дальше началось самое интересное. Его привели не просто так. Просто бить пацана по лицу было не интересно и не продуктивно — держался он хорошо, да и толку не было. Вот тут и понадобился Беннер. Его связанного, посадили на жестяной стул и начали задавать Питеру вопросы (в основном про Старка). Если Паркер умудрялся не ответить на вопрос или ответить неправильно — наносилось телесное повреждение Брюсу. Рассказать многого парень не мог чисто потому что особо нечего не знал. Это объясняло плачевное состояние профессора. Но, стоит признать, Конор достигла своего: выбить парня из колеи, растоптать дерзость. Во время рассказа Питера трясет. На некоторых местах он очень неустойчиво балансирует на своем напускном спокойствии: еще немного и парень сорвётся, его захлестнёт истерика и отчаяние свалиться на него непосильным грузом. Иногда ему все же не хватает выдержки и слезы катятся по совершенно бледным щекам. Брюс в упор не помнит, что там с ним делали, но понимает — наверняка никто никого не жалел. Но утешать Питера профессор не намерен. Ведь он уверен — то что произошло в камере ничто по сравнению с тем, что ему придаться пережить дальше. И поэтому Беннер, просуммировав все сказанное, лишь тихо выдает: — Дурак ты. Молчать надо было. — Но… — парень захлёбывается то ли своими новыми слезами, то ли возмущением, Брюс особо разбираться не стал, уж слишком устал от этого дерьма, — но… — Да тише ты, — профессор умудряется выполнить такое сложное телодвижение как потирание переносицы и шипит от боли, но пытается лицо не терять, всем видом показывая, что с ним все хорошо и парень не в чем не виноват, — не сталось бы со мной нечего похуже того, что ты видишь. Если бы не нужен был — убили бы еще когда заламывали в кабинете. А так…даже трудно представить для чего меня используют. Ответ не заставил себя долго ждать. За железной дверью послышалась какая-то возня: хохот, ругать, звяканье железа и звук отрывающейся двери. Питер интуитивно, в ужасе прижал искалеченное тело профессора к себе, мелко дрожа, но отдавать его не намереваясь. Но в ответ на этот жест, рука Брюса в успокаивающем жесте накрывает его собственную и Беннер, вкладывая в голос все спокойствие и доброту, на которую способен, произносит: — Что бы не произошло, сиди смирно, пацан.

***

Что-то внутри Тони с хрустом ломается. Да притом так звонко, что ноги подгибаются, а Роджерса мелко трясет, и замирает как изваяние не в силах осознать. Казалось бы — что там вообще можно уже ломать? В его груди гребаный ядерный реактор, его невеста — убита, а убийца — хрен пойми где. Он предан лучшим другом — ах, нет — двумя лучшими друзьями, да и сам заделался в предатели для одного светлого, надеющегося на счастья мальчишки, а конкретно, Питера. Что там вообще еще можно сломать? Оказалось, можно. — Брюс… Старк на ослабевших ногах поднимается, неустойчиво шатаясь, и двигается в сторону стекла. В стеклянной трубе, что посредине комнаты, на стуле, опустив голову в пол, связанный по рукам его лучший друг. Кровь…ее так много…так чертовски много. Весь этот объём должен быть, черт возьми, внутри. Не для комфорта, нет. Просто чтоб поддерживать жизнь в теле. У Тони кружиться голова. А потом его взгляд обращается на кое-что другое. Старк останавливает взгляд на мониторе, что показывает измерения пульсоксиметра. Жизненные показатели. Которых практически нет. — Нет-нет-нет… — картинка редких сердечных сокращений и на несколько секунд застывшей, ровной линии пульса, заставляет подскочить как на пружине, а дыхание моментально сбиться. Тони моментально подбегает к стеклянному щиту и тарабанит кулаками по нему, что есть сил. Он понимает: стекло скорее всего пуленепробиваемое. Да и пофиг. Лишь бы доктор очнулся. — Брюс! Брюс! Но тот не отзывается. Беннер все так же неподвижен. И Тони не может увидеть не одного его вздоха — кажется, что грудная клетка Брюса совершенно неподвижна. К глазам подступают слезы. — Стерва, что с ним?! — Старк осматривает комнату и наткнувшись на какие-то ёмкости с жидкостью на столе рядом с стеклянной трубой, порывается схватить их и бросить в камеру над ними. Услышать этот звук хрустнувшего стекла и представить, что это ломается нос Конор — Отвечай, сука! Стив наконец-то отмирает, словно выйдя из долгого сна, и с силой перехватывает уже было схватившие неизвестные колбы руки гения. Потому что даже представить сложно что это такое: в комнатах Конор все имеет значение. — Тони! — Роджерс пытается что есть мочи облагоразумить Старка, но кто вообще на это способен, когда он теряет последнее дорогое, что у него осталось? — Тони, черт тебя дери! Железная хватка на плечах усиливается, и Капитан разворачивает «партнера» к себе лицом и вмазывает по небритому лицу такую звонкую пощёчину, что хлопок от удара отбивается эхом от стен. С таким же звуком жены разводятся с мужьями, а девушки бросают парней застав измену. И возможно бы Старк оценил такое забавное сравнение, мельком проскочившее в его голове, если бы по лицу ему дала какая-то симпатичная девушка, а не Стив, лет под сорок, и Тони не перебывал в таком беспросветном ахуе шоке от происходящего вокруг. У Роджерса оправданий не было. Он просто стоял, думая, что это было первое пришедшее в голову и оно помогло, так что слава Богу. Уж как-то синяк Старк переживет. — Хей, старик, ты с нами? — задает Стив контрольный вопрос смотря на вытянутое лицо перед собой и это даже было бы смешно, если бы они не стояли за пару шагов от полумертвого Брюса в плену у Одры, явно поехавший головой. Тони просто пялится на Роджерса, как на придурка (хотя это его обычный взгляд при главе дисциплинарного комитета, в нем лишь меняется степень призрения) лишь одними губами шепча: «Ты что, охренел?». Но перепалка так и не состоялась потому что динамик на потолке мягко зашуршал, и от этого звука кровь в жилах обоих застыла, отказываясь циркулировать. — Добро пожаловать в следующую локацию: «Стекло». Думаю, вам стоит быстрее ознакомиться с правилами, потому что мои парни перестарались. Брюс так яро защищал твоего щенка, несмотря на переломанные кости, что мои парни разозлились. Не на шутку. Если он выживет, передай, что не стоит начинать того, что не в силах закончить. Старк в очередной раз срывается. В сознании поднимается волна раздражения и страха (липкого, чернящего душу, как раз такой, который описывают в книгах и песнях, про который с дрожащими руками пытаются рассказать люди, пережившие войну), Тони отчаянно порывается повторить попытку что-то кинуть в камеру, или сломать стеклянную трубу. Вернее, не так. Он хочет сделать хоть что-то. Сломать, разбить, растоптать, да хоть что-нибудь, лишь бы не бездействовать. Старк чувствует себя машиной с конвейера СтаркИндастриз: пред его глазами словно голограмма на которой большими буквами написано «Брюс Беннер. Состояние: критическое. Смерть через 30 минут», и бездействовать означает провалить задание. А может и меньше, кто его знает. Ведь Тони Старк: гений, миллиардер, плейбой, филантроп, но не андроид — не безупречная машина с идеальной системой вычисления. Он на деле вообще без понятия сколько Беннеру осталась, но то того не легче. Попытки заканчиваются ровно нечем — за плечи его крепко держит Стив. Если отсюда они все-таки выберутся, то наутро Старк заметит лиловые синяки на тех местах, где пальцы Роджерса соприкасались с чужой кожей. Конечно Энтони его потом помянет не злым тихим словом, но это все потом, потом, когда они выберутся, когда все будет хорошо и они будут жить, а пока надо просто держать. Держать ради того, чтобы Страк смог наутро увидеть синяки, вспомнить про пощечину, наорать, а потом опять влезть с ним в драку. Что бы все закончилось хорошо. Одра затихает, любуется этим коротким представлением имени Старка и его напрочь вышедших из-под контроля эмоций. Она смотрит и улыбается, так как улыбается мать своим несмышлёным детям, так, как улыбается учитель, слушая отмазки двоечника, улыбается так, словно не она в этом виновата (хотя, кто сказал, что она действительно так не думает?). Динамик на потолке опять мягко шуршит и оба узника слышат: ей весело. — Ой, ну не горячись, Тони, — от этого ласкового обращения и приторного голоса Старк морщиться словно от укола иглой, хотя по ощущениям это больше похоже на то, как вырывают сердце и пытаются засунуть его обратно, потому что его может так называть кто угодно, даже Стив, этот гребаный предатель, но никак не она, чокнутая стерва. — У тебя и так времени нет, а ты еще и собираешься тут все разнести. Уничтожить свой последний шанс на выживание, так сказать. В комнате повисает молчание (а что они вообще они могут на это ответить?), и Одра понимая, что ответа не будет, вздыхает и продолжает говорить. Ей становится опять скучно. — Вон те колбы, что так порывался разбить Старк — это составляющие противоядия. В шее у доктора Беннера новейшая разработка Шури и Т’чаллы — стабилизаторы. Так что переломанные кости Брюса особо не заботят. А вот яд стремительно отравляющий его организм — весьма. Ваше задание — самим составить противоядие. Все довольно просто: колбы и ёмкости отсортированы по цветам, просто надо найти две подходящие друг к другу и смешать с друг другом. Ну, а потом глядите на инструкцию под столом. Если вы не успеете спасти Беннера, — на поверхности стеклянной трубы голограмма высвечивает пятнадцать минут, — бомба под вами рванет. Что ж…удачи. Динамик затихает, а оба напарника все так же стоят не в силах понять какого черта. — Она совсем свихнулась, — констатирует Старк, все еще находясь в крепкой хватке Роджерса — Согласен. Как вообще она это представляет? Руки расцепляются, и они нетвердой походкой идут к столу. Осматривают его и все-таки смекают, что к чему, хотя изначально все казалось совершенно невыполнимо. На столе отдельно, подсвеченные разными цветами стоят ёмкости с какой-то жидкостью, а рядом очень много маленьких колбочек с ярлыками соответствующих цветов. На ёмкостях написаны вопросы. На колбочках, соответственно, ответы. — Если мы неправильно отгадываем хоть что-то, — Стив нервно сглатывает, глядя на количество колб, — тут все к чертям взорвется. — Ну давай с чего попроще начнем, — Старк хмурит лоб и неуверенно подходит к ёмкости, подсвеченной зеленым, — «Любимая доктора Беннера»? Стив осматривает стол, и внимательно вглядывается в те колбы, на которых зеленый ярлычок. Среди Сар, Аманд, Камилл он находи «Наталию Романофф» и открыв пробирку выливает в указанную ёмкость. — Так что ли? — неуверенно спрашивает он и Старк так же кивает, нервно поглядывая на голограмму «12 минут». — Какая-то бессмыслица. — Она тянет время, — чеканит Тони, осматривая стол, — вот только зачем? — Думаю, мы это не узнаем, пока не дойдем до конца этой, — Роджерс морщится словно проглотил лимон целиком, — игры. Лишь бы с нашими нечего не случилось. — Боюсь, даже не стоит надеяться. За Брюса я тоже молился. Посмотри теперь где он. Давай уже быстрее. У нас 11 минут, между прочим. На деле там всего четыре цвета: зеленый, синий, желтый и красный. Казалось бы — что там решать? Но подойдя к следующей емкости они начали понимать, что к чему. Вернее, начал понимать Роджерс. Интересно, Старк сразу заметил эти в ужасе бегающие глаза и бледное лицо, руки, что пробивает мелкой дрожью и страх, страх, страх, что тело источает с потом, блеск в голубых очах, что просто в панике верещит: «О Боже, нет». Сразу заметил и проигнорировал или все-таки надеялся, что показалось, что все же пронесёт? О, нет, только не в такой ситуации. — «Дата исчезновения Баки Барнса». Прости, я не хотел напоминать. Ты как ни как друга потерял, — Старк умоляет себя заткнуться, потому что, черт, лучше он не делает и лишь ворошит то, что пытался Стив забыть, как страшный сон, так же как Тони о Пеппер, но такое не забывается, оно оседает плесенью в легких и мешает жить, всю оставшуюся жизнь. Тони кротко кашляет в кулак и сухо из себя изрекает, — сожалею. — Нечего, нечего… — словно в бреду шепчет Роджерс и гений ни секунды больше не сомневается, что что-то тут не так. Словно напарник, что-то знает или предчувствует. — Ищи 2019 год 15 ноября. — 15 ноября… Стоп, — в жилах Старка леденеет кровь. Нет, он помнит дату исчезновения Баки Барнса. Именно Энтони и подал заявление о исчезновении, когда Барнс не являлся на работу в течении недели, а дома не отыскался. И это было 22 ноября. — Он официально считается пропавшим с двадцать второго. Пятнадцатое это немного другая дата, конечно ненамного лучше, но все же. Старик, ты что-то напутал, я точно… — Старк, заткнись! — холодный пот прошибает Тони, когда он слышит этот тон: голос Роджерса предательски дрожит. — Я знаю, о чем говорю! Просто найди эту чертову колбу, если хочешь жить! Гений напрягается, не сводя пристального взгляда с Роджерса. Такого чертовски напуганного Роджерса. Страх, страх, страх. — Стив, — аккуратно и на удивление спокойно начинает Энтони, словно ступая по тонкому льду: не туда наступишь и провалишься к чертям собачим в холодную воду, с которой уже никто вытягивать тебя не будет, — что происходит? В этот момент Старк почувствовал, как под ним трещит лед. — Просто возьми эту сраную колбу и спаси нас, чего непонятного?! — в глазах Стива теперь не только страх. В них паника, что волнами накрывает его все сильнее и сильнее. Тони не решается говорить что-либо еще. Он мельком глядит на голограмму, на которой девять минут, и на Стива, который в таком состоянии по опасности примерно на одном уровне с этой самой бомбой. Так что он просто идет к столу и ищет. Дата «15 ноября 2019 год» действительно находится и Тони послушно сливает содержимое колбы в емкость. А потом подходит к следующей. — «Убийство первой из тринадцати девушек», — зло цедит Старк, мысленно уже прощаясь с жизнью, — а вот это как раз 15 ноября. Ну и что ты на это скажешь, умник?! Стиву правда есть, что сказать. Но вот только тело парализует, а голосовые связки тут же отмирают. Не только Старк тут ходит по тонкому льду. И если под Тони он просто трещит, то Роджерс уже по горло в воде. Он закрывает глаза пытаясь справится с паникой и все-таки признаться, но у него нет сил и храбрости на это. Он знал, что когда-то пожалеет обо всем. Но никогда не думал, что это будет так скоро. Из горла вырываются лишь хрипы, и жалкое: — Я не ошибся. Ты и сам теперь знаешь ответ. Стив опускается в эту воду с головой, беспомощно утопая во льдах. А Старк лишь секунду стоит, думает, а потом до него доходит. Лед под ногами Тони трескается и обувь наполняется водой. «Этого не может быть». Старк бежит к последней ёмкости и там написано насмешливое: «Имя убийцы всех тринадцати девушек». Вместо «всех» Тони читает «Пеппер». Среди надписей на ярлычках находиться имя «Джеймс Бьюкенен «Баки» Барнс». Уж если тонуть, то тонуть вместе. Во всем теле сразу становиться так легко, что Старк даже не чувствует, как накидывается на Роджерса с кулаками. Перед глазами плывут картинки. Детство, двое парней не поделили какую-то девчонку, вся спина в земле, вокруг пахнет примятой, свежей травой, а потом задиры лежат под деревом и смеются. Солнце слепит их, а смех у Старка такой кристальный и чистый, что свет солнца сразу тускнеет на фоне. «Никакая девчонка не стоит нашей дружбы, Тони!» Раз удар. Два, три. Зуд в костяшках и что-то вязкое застывает под кулаком. Стив приходит в себя, злоба захлестывает его, и он всем весом надавливает на Тони, перевернув того на спину. Стёртые в кровь лопатки, синяки, синяки, так много синяков, на скуле, на руках, что с последних сил бьют по крепким стивовым плечам, синяки… » — Блин, Стив, мог бы и по-нежнее, у меня синяки останутся. Это уже не самооборона, а избиение. — Уж лучше я тебя побью, чем какой-то хмырь в подворотне». Перед глазами картинки: совместные тренировки, рыбалка, чипсы и футбол, караоке, новогодние корпоративы, улыбки, смех, вера в лучшее, теплые похлопывания по плечу, такие же теплые летние ночи с бутылкой вина и старым как мир альбомом AC/DC. Удар, раз, два, три, запах крови ударяет в нос, в наверняка уже сломанный нос, сломанный как тогда… Драка между могил, голова твердо приземляется на надгробную плиту и керамическое изображения Ванды разламывается на двое. Они бьются между могил, выбивая память о всем, что их связывало. «Проваливай, сука, что бы я тебя больше не видел, мудак, … — …Ебаный предатель! — воспоминания дают под дых, Старк озлобленно рычит, находя в себе новые силы. Удар в солнечное сплетение не проходит для Стива бесследно, и он теряет бдительность. Прямиком в челюсть прилетает тяжелый кулак Тони, и друг детства опять нависает над ним глядя с ненавистью. Удар, удар, еще раз, еще…раз, два, три, пока под рукой начнет мерзко хлюпать, пока лицо бывшего друга не превратится в месиво, пока… Еще один удар приходиться не в лицо, а в пол где-то рядом с ухом, и Стив замирает с широко распахнутыми глазами. По лицу Тони текут слезы. — Зачем? Зачем?! — Старк еще раз ударяет об пол, и горячая слеза капает на окровавленные щеки Роджерса. — Зачем ты его покрывал?! Он забрал столько жизней! Он убил всех тех девушек! Среди них были дети, Стив, дети! И это того стоило?! А Пеппер? Что она тебе плохого сделала?! Что?! А, мудак, чем она так провинилась, что ты вместо того, чтобы посадить этого урода, прикрывал его?! Он убийца, убийца, Стив, те кого ты так ненавидишь! И ты дал ему свободу просто за то, что он был твоим другом! Покрывал его все убийства! И где эта падаль теперь разгуливает, а?! Где ты ему…?! — Он мертв. Тони замирает. Это такое простое слово, но оно отдаётся в ушах звоном и гений просто не в силах сказать больше что-либо. Он смотрит на Стива и задыхается. По его щекам катятся слезы. — Его нет, Старк, нет, — Роджерс закрывает глаза и кровь смешивается с соленой водой, — он умер спустя неделю после тринадцатого убийства. Я не знал, что вообще делать, когда он завалился ко мне на порог весь в крови, умоляя помочь. Он даже не помнил ни одного убийства. Барнс был безумен, Тони, он не осознавал того, чего делал, он просто приходил в крови, в ужасе, совершенно не помня где он был и что он делал. Баки…я просто не мог его бросить. Я хотел определить его в психиатрическую больницу. Но не успел. После тринадцатого убийства он уже не смог с этим бороться. Он просто выстрелил в себя. Я нашел его с простреленной головой у себя дома. Я просто…просто… Старк, он был моим другом, я не мог иначе. — Я тоже был, — процедил ему прямо в лицо Тони опаляя горячим дыханием лицо. — Да. Да, Старк я все просрал, — в голосе слышится метал и безысходность, то сплетение эмоций, когда ты на грани, но не имеешь права сдаться. Когда уже утонул, умер, но продолжаешь дышать, потому что надо. — Ты явно не хочешь этого пережить. Тебе еще есть, что терять. Старк вопросительно выгибает бровь, насколько ему это позволяет распухшее лицо и от услышанного, мир начинает опять вращаться с такой скоростью, что равновесие держать все сложнее и сложнее. Стив просто говорит: — Три минуты. Тони тут же разворачивает голову и глядит на голограмму за ними. Они тут развязали драку за мертвых в то время как в их руках битва за живых. Что-то неприятно защемило у сердца. У них нет права сейчас просто взять и умереть. Только не сейчас. — Давай уже просто встанем и сделаем это, черт подери. Они поднимаются, как делали это всегда до этого. В крови, сломленные, с багажом из грехов и разбитых надежд. И вроде бы все как всегда, вот только теперь они вместе. Тони и Стив бросаются к емкостям и быстро вливают в них содержимое колб. Гений осматривает ярлычок с надписью: «Джеймс Бьюкенен «Баки» Барнс», и бросает стекло на пол, где оно со звоном рассыпается на осколки. Под подошвой приятно хрустит стекло и Тони не без удовольствия отмечает у себя в голове: «Как же хорошо, что ты, сука, сдох». Стив достает инструкцию из-под стола и четко по ней все смешивает. «У вас осталось две минуты» Сначала смешать одновременно синий и зеленый. Добавить желтый. И последним — красный. Стив замирает с последней ёмкостью в руках, так и не осмеливаясь смешать: — Простите за выражение, конечно, ну не ебанет ли? Старк лишь пожимает плечами. — В любом случае если не это, то бомбой уж точно. На удивление у них все выходит. Как только они смешивают жидкость счет останавливается на одной минуте. Стеклянная труба поднимается, у Брюса к ногам привязаны три таблички и шприц, а больше Старка уже нечего и не волнует. Он на ватных ногах подбегает к Беннеру, отвязывает шприц, кидает таблички в сторону Стива (потому сейчас это вообще мусор), и бежит к противоядию. Кожа у доктора холодная и липкая, как у лягушки, и нечего хорошего это не предвещает. Набрав противоядия, он идет обратно надеясь, что еще не поздно. Как вообще можно было начать драку, когда времени было так мало, когда его единственный друг умирал на глазах, как вообще можно было догадаться потратить время на то, чтобы мстить за мертвецов. Старк вкалывает противоядие и кладет свою руку, липкую от крови на бледную шею доктора надеясь, что пульс еще есть, что у Тони осталось хоть кто-то. Он ждет, ждет, когда же Беннер откроет глаза, очнётся, но нечего не происходит. Доктор все так же неподвижен. В глаза моментально темнеет. Неужели… — Старк, ты что ли? От облегчения хочется разрыдаться. Уткнуться в колени старому другу и реветь, реветь до сорванных связок, реветь, пока не закончатся слезы, пока просто не ляжешь умирать от обезвоживания. Потому что нельзя так пугать, нельзя так издеваться над друзьями и близкими, нельзя, Тони всего тридцать лет, он не хочет слечь с сердцем. Брюс все не может понять, как он тут оказался. Он помнил так чертовски мало, память словно песок, ускользающий сквозь пальцы, а он слишком уставший от всего, чтобы собирать песчинки по полу. Он помнил так мало…кровь на стенах, боль, боль, смех и крики, мольбы, и… Питер. Беннер тяжело закрывает глаза и выдыхает. Песчинки сами поднялись с пола. Он смотрит в пуганные глаза Старка и мечтает, чтобы это было просто галлюцинацией и страшным сном, и что бы на самом деле его тут не было. Чтобы Тони было действительно плевать, чтобы он был тем самым человеком с «железным сердцем», что бы он был мудаком. Но это же Старк: он тот, кто не за что не предаст, простит любую срань, какой бы она не была, примет несмотря ни на что. Он просто слишком… Тони. Брюс понимает, для чего его используют. Для того, чтобы перепуганный Старк сделал что угодно. В глазах профессора темнеет. Лучше бы он умер в той пыльной, перепачканной кровью камере рядом с Питером. Голос совершенно отказывается слушаться Беннера. Он так и знал, что это все закончится плохо. Из пересушенного горла вырывается единственное: — Тони. И в этом слове так много, что больше нечего говорить просто не надо. Старк давиться воздухом. Он собирается, пережив весь тот ужас, поддаться внезапному порыву и уткнуться в колени «без 15 минут мертвому» другу. Но Беннер осматривает сзади стоящего Стива, по лицу которого темным сгустком стекает кровь и… — Оу, вы выглядите, как…я лучше промолчу. …все портит. Зубы Старка опять неистово скрипят (да-да, того самого Старка которого трясло от страха, в глазах которого стоят слезы, а по шее течет кровь, потому что Роджерс, на деле, чертовски сильный), в глазах темнеет от неконтролируемой ярости, и он просто поднимается на ноги, оглядывая людей окружающих его. Два друга. Два предателя. Тони набирает воздух и ядовито выплевывает в их сторону: — Идите нахер. Оба. Брюс морщится. Кажется, желчью можно подавится. Старк резко разворачивается к ним спиной и найдя дверь в другую комнату шагает в ее сторону. Один. Профессору кажется, что для большей драмы и пафоса не хватает поднять фак и закусить зубами сигарету. Но вместо этого он просто закусывает язык. Стив просто молчит. А что он вообще может сказать? Что им надо быть вместе? Уж точно не после того, как Старк узнал, что лучший друг Роджерса убил его невесту, и он еще его и покрывал. Точно не сейчас. Мужчина молча развязывает Брюса, так же молча вручает тому таблички, и уходит вслед за Старком. Сил не осталось ни на что, особенно на слова, а продолжать путь как-то надо. Брюс вопросительно глядя, то на таблички… «Исчезновение тела четырнадцатилетней девочки с городского кладбища…» «Печальная статистика: ДТП, самоубийства и несчастные случаи с участием подростков участились…» «Девиация: ошибка или живые машины?..» …то на молчаливого, побитого Стива, выгибает бровь в немом вопросе, но спросить не осмеливается, и лишь плетется за ними следом. Они трое выходили из комнаты. Совершенно разбитые, потерянные и с чувством, что где-то их конкретно наебали. *** Тор конечно знал, что Локи хитрая зараза, но не настолько же. Приковать собственного брата наручниками к батарее, что за варварство?! Одинсон уже пол часа возится с булавкой, найденной на полу, и теми самыми пресловутыми наручниками. Нехрена не поддается. В нос ударяет запах никотина. Ах этот до боли знакомый запах. Окно в комнате открыто, но свежий воздух, что сквозняком тянет из него, не перебивает его. Тор морщит нос. Но он же просил, неужели его брату настолько наплевать на его мнение? Тор поднимает глаза и что-то липкое ползет по позвоночнику, отдавая холодом. В дверях действительно стоял Локи. Вот только всегда прямая осанка превращена в опущенные плечи, а взгляд пронзительных глаз тускнеет, словно в лазурное море залили бензина. Так быть не должно. — Локи?.. — Тор растеряно глядит, на младшего, что своей кошачьей походкой направляется прямо к нему. Он не привык видеть его таким уязвимым и от того Одинсону не по себе. Лишь бы с братом все было хорошо. Лишь темнота в глазах была лишь игрой тени на его бледном лице. — Что-то случилось? Локи не отвечает. Он просто садится рядом и достает пачку сигарет из кармана. Впервые Тор не хочет отчитывать брата за курение. Впервые Тор готов молится на эти сигареты, лишь бы Локи так и сидел, облокотившись на него. Рядом с ним. Во мраке комнаты огонек от зажигалки выглядит завораживающие, так же, как и тлеющий окурок, так же, как и Локи. Слишком изящный для этого мира. Слишком родной для Тора. Впервые за все время, проведенное в этой холодной комнате, с отрытым окном и белыми стенами, ему тепло. Белый дым ровной лентой поднимается к потолку и растворяется в воздухе. Впервые Тор просит затянутся. Локи сперва смотрит на него удивленно, глаза оперативника вновь загораются изумрудом, прогоняя с них тьму. А потом он улыбается так мягко и тепло, что у тора щемит в груди. Все так хорошо, что кажется просто сладким сном. Локи протягивает пальцы с тлеющей между ними сигаретой ко рту брата и тот затягивается, чуть касаясь губами изящных пальцев. А потом тут же морщится и отворачивается. Во рту горчит и Тор действительно не понимает, как брат курит эту дрянь. Локи лишь смеется, опуская свою голову Тору на плече. Как же уютно и хорошо. Как спокойно. Такое ощущение, что Локи прощается. От этой мысли прошибает холодный пот. — Если я не вернусь, — задумчиво тянет Лафейсон, поднося сигарету к губам -, каким ты меня запомнишь? Тор молчит, пораженно глядя на Локи. Он поджимает губы, закрывает глаза и прижимается ближе к брату, облокачиваясь об него. И лишь выдержав время, уверенно чеканит, словно озвучивает приказ, что не поддается оспариванию: — Ты вернёшься. Тор боится. Боится того, что эта битва может сделать с ними. Но сейчас ему так тепло и уютно, что он не готов променять это ни на что на свете. Лишь бы был этот вечер, этот сигаретный дым, тело к телу в холодной комнате, и голова младшего брата на его плече.