Твоя любовь

      Плеть со свистом снова опускается на исполосованную кровавыми отметинами спину. Питер выгнулся, раздалось слабое мычание, ведь на крик уже нет сил, и он снова повис на цепи, которая по-прежнему удерживает его стоящим на коленях и не даёт упасть. Сзади раздаётся стук каблуков туфель Старка, расхаживающего по подвалу. Он тяжело дышит, его удары становятся слабее, но боль, которую они приносили, — нет. Ведь бил он хоть уже и не так сильно, но по свежим, кровоточащим ранам.       Шаги Старка остановились, послышался скрип металлического складного стула. Он сел прямо за спиной Питера. Он часто так делал после «наказания». Питер не видел его лица, но он чувствовал на себе его взгляд, его изучающий, уставший взгляд, рассматривающий его красную от следов ударов и крови спину. Он мог сидеть так часами, молчать и смотреть, но, быть может, это были лишь недолгие минуты, казавшиеся Питеру вечностью.       — Ты прекрасен, — неожиданно, нарушает он тишину, выдыхая эти слова с каким-то благоговением в голосе и в тоже время полным безразличием.       Питер тихо всхлипывает. Израненная спина, которая приносила невероятную боль лишь от одного еле заметного движения, истёртые об мелкие камушки колени, голод, жажда и страх — он не видел ничего в этом прекрасного. И от того, что Старк думал обратное, ему становилось ещё страшнее. Ему хотелось кричать от этого страха, звать на помощь, умолять, но разве кто-то услышит его, придёт на помощь?       Стул снова скрипнул. Шаги, и вот Старк стоит перед Питером, нависая над ним угрожающей тенью. Питер дрожит всем телом, боясь поднять глаза, он закрывает их в надежде, что, как только он их откроет, всё исчезнет, и он окажется у себя дома, в кровати, весь в холодном поту после долгого ночного кошмара. Но этого никогда не произойдёт. Он здесь, в тёмном подвале с единственной тусклой лампой и множеством цепей, к которым его любит привязывать его мучитель в разных извращённых позах. Он здесь, истекает кровью и находится на грани потери сознания от адской боли. Он здесь, в его руках, в его сетях.       Холодные пальцы касаются гладкого, ещё никогда не нуждавшегося в бритье подбородка и, больно сжав его, заставляют поднять голову. Смотреть в глаза — страшно, но Питер смотрит, ведь прекрасно знает, что ему нравится, когда он смотрит ему в глаза, ведь если он не сделает этого, снова будет боль, много боли.       — Прекрасен, — снова повторяет он с всё той же безразличной, боготворящей интонацией. Он убирает руку с подбородка, опуская её на слипшиеся волосы, потемневшие от грязи и крови.       Снова ласка, после которой будет боль.       — Почему ты дрожишь? — вдруг спрашивает он, не переставая гладить волосы Питера. — Неужели тебе холодно? Или же... — он на мгновение замолкает, рука замерла, на его лице сверкнула безумная улыбка, похожая на оскал хищного зверя, — ты боишься меня?       Питер ждал этого вопроса и боялся его. Он знал, что когда-нибудь он задаст его, заметит дрожь в его теле, вызванную вовсе не сдерживаемыми слезами, а страхом перед ним. Он думал, что же он ответит тогда, думал об этом каждый день, каждую ночь, когда оставался один в этом подвале, запертый, избитый, одинокий. Но он по-прежнему не знал, что ему ответить. Он понимал, что от его ответа зависит многое. Что, если он допустит ошибку, он заплатит за это высокую цену.       Да или нет? Правда или ложь? Всего два ответа: верный и неверный. Но такой сложный выбор. Он боится, ужасно боится совершить ошибку.       И он её совершил.       Питер еле заметно, сам до конца неуверенный в том, что делает, отрицательно мотнул головой.       Полуулыбка сошла с лица Старка. Его тонкие губы поджались, а рука крепко схватила волосы под пальцами, чуть не вырывая их клочьями.       Питер понял, он совершил ошибку, большую ошибку, и сейчас за неё его ждёт расплата. Сердце пропустило удар и теперь билось в сбивчивом темпе, дыхание перехватило, но он тут же понял, что это пальцы мужчины сдавили его горло. Глаза выпучились от ужаса, казалось он так и умрёт от удушья, но он никогда не позволит этому произойти, он будет мучать его, долго мучать, избивать до полусмерти, но никогда до смерти.       — Ложь, — прошипел он прямо в лицо Питера. Его глаза горели в полутьме от злости. — Ложь, ты — лжец. Я говорил тебе, что ты никогда не должен мне лгать, а ты солгал, солгал, СОЛГАЛ!!!       Солёные слёзы снова потекли по грязным щекам Питера. Он умоляюще смотрел на мужчину, в надежде, что это как-то остановит его, смягчит. Если бы он мог, он бы сейчас молил о пощаде, обещал, что вынесет всё, только бы он простил его.       Вид слёз Питера не смягчил Старка, его гнев только возрос. Его рука, наконец, разжала горло, давая Питеру возможность дышать, но как бы он был рад задохнуться в ту минуту, чтобы Старк не смог сдержать себя и случайно задушил его, чтобы он умер и ему бы больше не пришлось страдать. Но жизнь жестока, она осталась с ним, не давая смерти подойти ближе.       Звякнула цепь, и Питер, не удержавшись, рухнул на холодный, грязный пол. Но мужчина не дал ему долго лежать, он, взявшись за кожаный ошейник Питера, потащил его по полу куда-то в сторону. Питер хватался за ошейник, стараясь как-то оттянуть его, ведь он давил на горло, перекрывая доступ воздуха к лёгким.       Но всё кончилось довольно быстро. Щёлкнул замок, и теперь Питер был привязан ошейником на короткую цепочку, состоящую всего из шести звеньев и не позволяющую ему поднять голову высоко от пола.       Питера охватила паника. Теперь он ничего не мог видеть, кроме грязи на бетонном полу и крепкого металлического кольца в нём, к которому был прицеплен его ошейник на короткой цепи. От того, что он не мог видеть, что происходит, было ужасно страшно, он мог только ощущать, как его руки были заведены за спину, как это было больно, когда они коснулись изрезанной плетью кожи и как туго стянулись кожаные наручники на его запястьях. Казалось, что от того, что он не видит, все остальные чувства стали только острее. Он слышал каждый шорох, каждое малейшее движение в воздухе, он ощущал каждое прикосновение слабого ветра к его коже, и, казалось, он чувствовал каждое его движение.       Старк склонился к Питеру, чтобы расстегнуть ремешок кляпа. Уздечка, звякнув, упала на пол.       — Пожалуйста, не надо, — тут же начал умолять Питер, как-только его рот стал свободным. — Пожалуйста, не надо, не надо, я больше не буду, я больше никогда не буду вам лгать. Простите меня, простите, пожалуйста, я больше не буду, простите...       — Заткнись!       Рука, схватив его за волосы, больно ударила головой об пол. На лбу снова выступила тёплая кровь и стала тёмными каплями капать на пол.       Питер умолк, прикусив до крови дрожащую губу. Хотелось плакать навзрыд, кричать, умолять, но было страшно произвести даже малейший шорох, вздохнуть чуть громче положенного. Ему оставалось только тихо ронять слёзы, кусать губы, сдерживая крик, и мысленно молить о том, чего никогда не произойдёт.       Звякнула бляшка ремня Старка. Питер замер, затаив дыхание, и прислушался. Он понял, что сейчас должно произойти. Этого он боялся больше всего, хоть прекрасно знал, что когда-нибудь это должно было произойти. Старк избивал его, порол, делал всё, что ему вздумается, но этого — никогда, словно ждал, тянул, чтобы получше насладиться этим моментом. Моментом, когда он лишит Питера девственности.       — Пожалуйста, не надо, — не сдержался Питер, в последний раз тихо взмолив о прощении. — Прошу...       — Я приказал тебе молчать, — процедил сквозь зубы Старк на самое ухо Питера, но в этот раз не ударил, только больно сжал плечо, на котором было больше всего полос от плети.       Питер снова прикусил губу, зажмурившись от боли.       Страх нарастал с каждым новым звуком падающей на пол одежды. Казалось, что в душе больше ничего не осталось, кроме страха.       Сброшен давно уже растянутый галстук, сброшена рубашка, ремень расстёгнут, ширинка — тоже. Питер замер, ожидая неизбежного.       Крепкие руки, схватили его бёдра, заставляя его поднять их и выставить вперёд. Послышался звук открывшейся крышечки какого-то тюбика, и по промежности между ягодиц полилась какая-то холодная вязкая жидкость. Питер невольно сжался от морозящего ощущения, но мозолистые руки заставили его раздвинуть бёдра шире.       Питер поморщился, когда в него вошёл один палец. Он никак не хотел этого неприятного чувства вторжения, хотел отстраниться, попросить вытащить его, но этого нельзя было делать, иначе могло стать только хуже.       — Расслабься, — с усмешкой приказал ему Старк, шлёпнув свободной рукой по ягодице. Он уже не был зол, теперь он предвкушал удовольствие.       Питер старался, очень старался расслабиться, прекрасно осознавая, что это будет лучше для него самого, но это было не так легко, когда в душе у тебя только страх, а даже один палец внутри тебя, кажется уже чем-то слишком большим, и ты никак не хочешь продолжения.       Старк недолго использовал только один палец, он почти сразу же ввёл второй, не желая заниматься растягиванием Питера слишком долго, ведь сейчас для него было главное не принести своему партнёру удовольствие, а доставить его себе.       Два пальца смогли проникнуть глубже, растянуть Питера сильнее и принести ещё больше боли, чем один. И только тогда, когда они случайно, а, быть может, и нарочно, касались небольшого бугорка внутри него, Питер тихо ахал, на мгновение расслабляясь, но потом тут же снова сжимаясь, как один большой нерв.       Он только успел привыкнуть к пальцам внутри себя, даже начать получать от этого удовольствие, как Старк, поняв, что он растянут уже достаточно, вынул их и приставил вместо них к заднице Питера свой большой, возбуждённый орган, на который заранее надел презерватив.       Питер замер, боясь пошевелить хоть одним мускулом. Он понимал, что это конец, что вот сейчас всё произойдёт в одно мгновение, и он никогда не сможет с этим смириться. Может, было ещё не поздно снова попросить о прощении, попросить не делать этого, но нет, если он сейчас издаст хоть звук, этот неминуемый секс пройдёт значительно грубее и болезненнее.       Он зажмурил глаза, надеясь, что его тело дрожит не так заметно, как он думает. Он был напряжён, никак не расслаблен, хоть понимал, что так всё прошло бы легче, не так болезненно. Но он не мог, просто не мог расслабиться рядом с этим человеком, наверно, никогда и не сможет.       Всё произошло быстро, почти мгновенно. Режущая боль внизу и ощущение чего-то большого, горячего и твёрдого внутри. Питер еле сдержал крик, слёзы с новой силой хлынули из глаз.       Больно, нестерпимо больно.       Старк недолго двигался медленно, казалось, он даже и не думал давать Питеру привыкнуть к себе внутри. Он почти сразу стал двигаться быстро, наращивая темп и пробиваясь с каждым толчком всё глубже и глубже, норовя войти полностью.       А Питер беззвучно рыдал, глотая слёзы и моля богов, чтобы это всё быстрее закончилось. Он ничего не видел, только ощущал жгучую, режущую боль, словно с него внутри сдирали кожу, он ощущал руки, до боли сжимающие его бёдра, он слышал хриплое тяжёлое дыхание, иногда переходящее на стон удовольствия, он ощущал, как в груди что-то стремительно рушится, оставляя после себя только пустоту.       Старк ускорился, входя в Питера грубыми, рваными толчками, по его телу прошла мелкая дрожь прежде, чем он кончил.       Питер, как только мужчина вышел из него, больше не смог держаться на ногах, он тут же рухнул на холодный пол, захлёбываясь в собственных слезах. Всё тело болело, но эту боль перекрывала боль в душе, в которой теперь была только пустота.       Ему хотелось умереть.       Мужчина молчал, а Питер даже не смотрел на него, ему теперь было всё равно, что он с ним сделает. Убьёт? Что ж, он будет только рад. Изнасилует? Теперь его этим не удивить. Изобьёт? Пускай, возможно, тогда эта боль сможет заглушить душевную.       Но он ничего такого не сделал. Он молча, шумно сопя носом, уже застёгивал на себе рубашку. О чём он думал? Сожалел ли о содеянном? Трогали ли его тихие всхлипывания Питера и его пустой, ничего не выражающий взгляд? А, может, он думал лишь о том, что неплохо оттрахал семнадцатилетнего подростка?       Питер не знал, и, наверно, никогда не узнает, о чём Старк думал в эти минуты молчания, нарушаемые только его всхлипываниями и сопением мужчины.       Старк, наконец, одевшись, подошёл к Питеру, от чего тот вздрогнул и с ужасом внимательно следил за его движениями. Как бы ему не было теперь всё равно, что с ним сделают, всё же он не смог отделаться от страха, который после случившегося только возрос, перед Старком. Но тот лишь склонился над ним, и, отцепив ошейник, потянул за собой. Питер не сопротивлялся и позволял просто тащить себя по грязному полу, царапая кожу о мелкие камни и оставляя после себя тонкую, красную дорожку.       На ошейнике снова щёлкнул замок, его притащили на его «место». Питер думал, что сейчас ему снова, как и обычно, наденут маску на глаза, вставят в рот кляп и оставят в таком состоянии до следующего дня. Но Старк не сделал ничего из этого, он даже напротив разъединил руки Питера за спиной и, присев перед ним на корточки, молчаливо уставился в глаза.       Питер не понимал, чего он ждёт. Почему он так смотрит на него, без единой эмоции на лице? Почему он молчит? Почему не бьёт или не гладит по голове, как часто это делает? Почему он освободил его руки? Почему он просто сидит и смотрит, словно ждёт чего-то от Питера? Неужели его всё же замучила совесть, и он хочет, чтобы Питер его ударил? А ударит ли он в ответ?       Питер всё же испытывал перед ним страх, но сейчас, смотря ему прямо в глаза, он ощущал лишь пустоту и безразличие к тому, что произойдёт дальше.       Тони Старк вздрогнул, когда дрожащая, тёплая рука с грязными пальцами и засохшей кровью под ногтями нежно коснулась его небритой щеки.       — Ненавижу, — прошептали потрескавшиеся, искусанные до крови губы, вкладывая всю злость в каждый звук этого слова.       Старк невольно отстранился от этой руки, пальцы которой оставили на его щеке кровавые следы. На мгновение он почувствовал страх перед этим твёрдым, полным ненависти взглядом карих глаз, смотрящих на него в упор, но он тут же взял себя в руки. Усмешка на его лице была натянутой, не такой, как обычно, а шаги, когда он удалялся прочь, не такими уверенными.       Дверь со скрипом затворилась, оставив Питера в полной темноте и одиночестве.       Одинокая слеза пробежала по щеке, смывая за собой грязь, смешанную с кровью. Питер снова весь дрожал. Он вынул из себя полный спермы презерватив и с отвращением отбросил его куда-то в темноту подвала.       Слёзы пеленой застлали взгляд, Питеру достаточно было моргнуть один раз, чтобы они тут же побежали по его щекам. Он приобнял свои избитые колени и, уткнувшись в них носом, зарыдал, больше не сдерживая себя.       Почему он не может умереть?..