Твоя любовь

      — Хорошо справился, малыш.       Питеру нравилось, когда он его хвалил. От этих слов ему становилось радостно без особой на то причины, а в душе расплывалось тёплое, нежное чувство заставляющее его счастливо улыбаться.       Обычно, он вместе с одобрительными словами хлопал по его плечу или тормошил волосы, запуская в них свои мозолистые пальцы, хотя, как правило, когда кто-то кого-то хвалит, то пожимают руку, словно поздравляя с успехом. Но то, что делал он, казалось сближало их, делало более родными, более важными друг для друга.       И Питер не возражал против этого, даже против того, что его называют «малышом». Ему даже немного нравилось, хоть и огорчало, что он к нему относится, как к ребёнку. И он делал всё, чтобы добиться этой похвалы, ощутить его руку на своём плече или пальцы в волосах, услышать эти мягкие слова, а потом, уходя, ещё долго держать это тёплое, нежное чувство в груди и, вспоминая о нём, невольно улыбаться.       Так всё было раньше, до того, как Питер стал замечать его взгляды, прикованные к нему. Поначалу ему это нравилось, это вызвало какой-то трепет в душе, но потом он понял, что этот взгляд какой-то другой, совсем не такой, как обычно. В этом взгляде появился какой-то новый оттенок, какой-то таинственный блеск, объяснить который в тот момент Питер не мог.       Позже он понял, что это блеск безумия, но было уже поздно.       Его прикосновения стали ударами, они больше не вызывали тепло по всему телу, лишь только дрожь. Мягкие слова казались ледяными иглами, вонзающимися в сердце. А мозолистые пальцы, что по-прежнему гладили его волосы, в любой момент могли сжать их до боли и слёз на глазах.       Образ человека, мужчины, которым Питер восхищался и который вызывал невольный трепет по всему телу, теперь вызывал только страх.       Но после того дня, когда Питер похоронил свою душу, ему стало всё равно. Всё равно на всё то, что он с ним делает. Пускай бьёт, пускай терзает, пускай мучает, пускай насилует — ему всё равно, он безжизненная кукла, которая без чужой помощи даже стоять не может, и что бы ты не делал, на её лице всегда будет холодная, безэмоциональная маска.       Поначалу ему это нравилось, ведь теперь его «игрушка» не кричала и не возражала против всех тех игр, что он с ней затеивал. Кляп теперь не был нужен, ведь он не кричал и не рыдал, как раньше. Даже цепи были не нужны, потому что Питер не вырывался больше, но он всё равно сковывал его — это будоражило его кровь и заставляло блеск в глазах гореть ярче в полутьме подвала.       Но потом это ему наскучило. Это было не то, чего он хотел. Но почему же, ведь теперь Питер полностью принадлежал ему? Нет, это было что-то другое, что-то не то, ему хотелось, чтобы всё было совершенно иначе.       Однажды он сорвался и избил Питера, избил так, как никогда раньше. Он бил и бил его, и от каждого удара его злость только нарастала, и он бил сильнее и сильнее. Но почему он был зол? На кого? На себя или него? Он не знал, не знал, но то, что происходило сейчас; то, что Питер больше никак не реагировал на то, что он с ним делает, злило его.       И он избил его. Наверно, он не хотел бить так сильно, но он не контролировал себя, гнев затмил его разум, и пришёл он в себя только тогда, когда вдруг осознал, что Питер лежит перед ним весь в кровавых синяках и с кровью на губах, но по-прежнему без единой эмоции на лице.       В тот день он впервые ощутил ужас от того, что сотворил. Он ведь не хотел, никак не хотел, чтобы всё дошло до этого. Он тут же упал на колени, дрожа всем телом от страха, что он мог убить его, что он больше никогда не станет таким, как прежде, что он больше никогда не...       Питер дышал, с трудом, но дышал. Он хотел коснуться его избитого тела, но боялся, боялся сделать только хуже, сломать то, что ещё не успел. На его глазах появились слёзы, он всё же схватил Питера за плечи и аккуратно прижал к себе.       — Прости меня, прости, — умолял он, роняя слёзы на исхудавшие плечи, измазанные кровью и грязью.       Тогда впервые за долгое время в глазах Питера отразились эмоции. Он был удивлён.       Но больше этого не повторилось. Старк ушёл, фактически сбежал со своего «места преступления», а потом ещё долго не появлялся. Но Питер по-прежнему так и лежал безжизненной куклой, ждущей, когда кто-то её поднимет, заставит двигаться и, быть может, вдохнёт в неё жизнь, но этому никогда не произойти, душа покинула его тело навсегда, оставив там только бьющееся сердце.       После того, как Старк вернулся спустя несколько дней, всё снова начало свой круговорот боли, смешанной с удовольствием. Да, Старк пытался теперь сделать всё, чтобы увидеть на лице Питера хоть тень эмоций. Он причинял ему боль, в надежде, что хоть один мускул на его лице дрогнет, и дарил удовольствие, ища в больших карих глазах хотя бы маленький блеск наслаждения.       Но Питер никак не реагировал на это. Его лицо по-прежнему оставалась безжизненной маской, а взгляд стеклянным и пустым. Его тело откликалось на боль и на ласки, но только не его разум и сердце.       — Ну как, тебе нравится? — с довольной ухмылкой спрашивает Старк, вводя в Питера на всю длину вибратор и специально несколько раз задевая маленький бугорок внутри.       Питер, как и всегда, ничего не отвечает, смотря пустым взглядом куда-то в сторону, зато его тело заметно откликается, на что Старк не может сдержать улыбки.       — А как тебе чулки, что я купил? — спросил мужчина, проводя рукой по раздвинутым и закреплённым фиксаторами ногам Питера, стянутыми капроновой тканью.       Он снова тихо посмеялся, когда его взгляд пал на кружевные стринги, которые совсем не скрывали возбуждённого органа.       — Вижу, тебе очень нравится, — заметил Старк, начиная ласкать член Питера через ткань. — Скоро тебе в них будет тесно, — он поднял глаза на лицо Питера, но тот по-прежнему не проявлял никакого интереса к происходящему. Его пустой взгляд отбивал желание и у Старка, что очень злило его. Он крепко сжал член Питера в руке. — Скажи: «Мне хорошо, хозяин».       Питер, оторвав взгляд от пустоты, медленно опустил его на руку, что сжимала его возбуждённый орган, а потом — на мужчину.       — Мне хорошо, хозяин, — проговорил он безэмоционально.       — Ещё раз, — процедил сквозь зубы Старк, чувствуя, что больше не сможет сдерживать свой гнев.       — Мне хорошо, хозяин.       — Ещё раз!       Раздался шлепок и жгучая боль опалила щеку Питера.       — Мне хорошо, хозяин, — повторил он снова без единой эмоции, но, на удивление, какой-то горький комок подступил к его горлу, который он всячески старался проглотить.       — Нет! — прорычал Старк, крепко сжимая ногу Питера чуть выше колена. Он хотел причинить ему боль; хотел, чтобы он отреагировал; хотел, чтобы он снова был «живым». — Повтори ещё раз, чтобы я понял, что тебе действительно хорошо.       Питер молчал. Он боялся сейчас открыть рот и издать малейший звук, ведь точно знал, что его голос дрогнет. Что же это? Почему его столько раз избивали и насиловали, а он готов расплакаться от одной пощёчины? Неужели он не «умер»? Неужели что-то ещё осталось где-то в глубине его сердца, и теперь оно словно проснулось от этого удара?       — Отпустите, — тихо взмолил он, больше не сдерживая себя. По щекам побежали слёзы.       На мгновение Старк опешил от вида слёз Питера, он так долго мучал и ублажал его в надежде, что он проявит хоть одну эмоцию, но сейчас, когда он лежал перед ним, прикованный к столу, и плакал, умоляя отпустить, он был удивлён, поражён и никак не ожидал этого.       — Нет, — выдохнул он, придя в себя.       Как он может умолять отпустить его? Нет, нет, нет, этого никогда не произойдёт! Он так желал его, так крепко держал, делал всё, чтобы он не смог уйти, а теперь он просит отпустить? Разве может он отпустить его? Нет, он только его, его, его...       — Нет, — повторил он, как завороженный. — Нет, я не отпущу тебя. Ты никуда не уйдёшь, никогда. Ты мой, мой, МОЙ!       — Пожалуйста, — умолял Питер, со слезами на глазах смотря на мужчину в надежде, что это заставит его душу дрогнуть, отпустить его, избавить от этих страданий или просто убить. — Прошу вас, отпустите меня.       — Нет! — отрезал Старк, снова ударив Питера по лицу.       Во рту появился привкус железа, губа была разбита, но Питер всё равно её прикусил, надеясь, что это поможет сдержать слёзы. Он чувствовал, как вибратор покинул его тело, а вместо него к его дырочке был приставлен горячий, твёрдый, возбуждённый член мужчины, который тут же вошёл в него на всю длину. Питер поморщился, хотя в него уже столько раз входили, столько раз растягивали, но всё равно принять всю длину разом было немного болезненно.       — Пожалуйста, отпустите, — не переставал умолять Питер, когда мужчина начал в нём двигаться. — Отпустите...       — Нет, ты мой, мой, я тебя никогда не отпущу, никогда, — отвечал ему Старк хриплым голосом, тяжело дыша.       Они оба твердили каждый своё, словно в бреду повторяли одни и те же слова, надеясь, что их смысл дойдёт до другого. Им обоим хотелось тянуться друг к другу и тут же оттолкнуть, словно испугавшись этой близости. Они боялись сказать то, что думали; то, что было у них на сердце, и страстно желали, чтобы их поняли, разгадали их намёки и скрытые желания.       Старк кончил в Питера, который продолжал беззвучно рыдать и только тихо, одними губами умолял отпустить. Мужчина отстранился от него, его туманный взгляд скользнул по телу Питера, по его красному, заплаканному лицу, по его покусанным губам, по его тонкой шее и плечам с красными отметинами от пальцев и укусов и остановился на его вздымающейся в беззвучном рыдании груди. Какая-то безумная идея пришла в его голову в этот момент. Перед глазами всплыли картинки его изобретений, всего того, что принадлежало ему, всего того, что помечено его именем.       Питера пробрал холодок, когда он услышал, как что-то щёлкнуло над ним, а в полутьме блеснуло лезвие ножа. Его глаза расширились от ужаса.       — Мистер Старк, пожалуйста, не надо, — ещё никогда до этого мужчина не использовал нож в их «играх». — Пожалуй...       Договорить ему не дали, в рот снова вставили кляп, что должен был заглушать его крики, когда тонкое острое лезвие ножа коснётся его кожи.       — Потерпи, всё быстро закончится, — успокоил его мужчина, хищно улыбаясь.       Он с каким-то интересом рассматривал перочинновый нож в своей руке, не замечая ужаса в глазах Питера и его бесполезного мычания, а потом медленно опустил его на грудь юноши.       Питер громко закричал, когда холодное лезвие, проткнув его кожу, стало что-то вырисовывать. Он бы прикусил язык, если бы кляп не давал ему сжать челюсти.       Несколько раз, казалось, Питер вот-вот потеряет сознание от боли, а нож всё продолжал ходить по его коже, иногда отстраняясь, но потом снова начиная рисовать на его коже кровавый рисунок самым кончиком.       Кажется, длилось это не так уж долго, но для Питера эти минуты были вечностью, наполненной адской болью.       Всё кончилось. Слёзы сами лились из глаз, горло болело от беспрерывного крика, а тёплая кровь растекалась по всей груди.       — Тише-тише, — успокаивал его мужчина, мозолистыми пальцами утирая слёзы с горячих щёк. — Всё закончилось, теперь ты мой и никто не сможет забрать тебя у меня.       Питер зарыдал в голос, когда кляп покинул его рот, и тут же закрыл руками глаза, когда мужчина освободил и их. А Старк уже влажной тряпкой смывал кровь с его груди, любуясь тонкими кровавыми буквами, складывающимися в его имя: «Stark».       — Отпустите, — тихо взмолил Питер, нарушив молчание. — Отпустите...       Эти мольбы заставили Старка снова почувствовать злость. Как он мог просить отпустить его, когда теперь он даже заклеймил его?       — Нет, — прошипел мужчина. — Ты мой, я тебя никогда не отпущу, никогда!       Старк замахнулся и ударил. Питер даже не вздрогнул, он не удивился, если бы мужчина ударил его по лицу, но звук удара раздался совсем рядом, у самого уха.       — Не отпущу, — повторил мужчина ему прямо в лицо.       Питер, всхлипывая, отнял руки от покрасневших глаз и поднял взгляд на Старка. Он долго смотрел на его озлобленное лицо. Он не понимал, почему делает это? Почему он не ударит его? Почему не кричит? Почему слёзы прекратились? Почему его рука тянется к его небритой щеке? Почему он мягко притягивает его к себе? Почему его губы нежно касаются его? Почему ему не противно от этого поцелуя?       Питер чувствует, что Старк удивлён, он сам не знал, зачем это сделал, но ему хотелось, и он поддался своему желанию.       — Прошу, отпустите меня, — прошептал он, разорвав поцелуй.       Старк молчал, он не смотрел в глаза Питера. Злость покинула его, что-то другое теперь отражалось в его глазах. На мгновение он, кажется, стал таким, каким Питер знал его раньше, но он не успел этого рассмотреть, мужчина резко отстранился от него, развернувшись к нему спиной.       Молчание стало почти невыносимым.       — Уходи.       Питер замер. Хотя он и просил о освобождении, но совсем не ожидал, что Старк выполнит его просьбу. Он продолжал сидеть, изумлённо смотря на широкую спину мужчину.       — Ты что, не слышал?! Уходи! — рявкнул он.       Питер невольно подпрыгнул на месте и тут же, соскочив со стола, быстрыми шагами, морщась от боли, направился к выходу, всё время оглядываясь на мужчину. Он не мог поверить, что это действительно происходит с ним, что вот он стоит перед теми железными дверями, что вот он сейчас выйдет за них и будет свободен. Что неужели эти долгие мучения, наконец, закончились? Неужели он покинет этот тёмный, сырой подвал? Неужели он, наконец, покинет его?..       Питер замер, обернувшись назад на дверь, которая только что с шумом захлопнулась за его спиной.       Неужели он смог покинуть его?