Чудесные моменты

      Жизнь не складывается из черного и белого, а имеет тысячи вариаций этих цветов. Распадаясь на спектр, она создает множества других: синий, красный, зеленый…       Каким был цвет сегодняшнего дня — сказать было сложно. Сложно было определиться во всем разнообразии кромешно-черного.       Вот только обивка ее вечного ложа была белой. И грим, который ей сделали в морге, тоже отличался по цветовой гамме от темного: на щеках ее был румянец, так присущий ее яркой, солнечных оттенков жизни; глаза были чуть подведены, как она любила; на губах розовела краска, казалось, вот она сейчас приоткроет рот, и что-то весело защебечет, и вдруг — замолкнет, увидев его, стоящего совсем рядом, а ее очаровательное личико станет насыщенного морковно-розового цвета от смущения. Она будет заикаться и говорить какую-нибудь нелепицу. Он улыбнется ей и сделает вид, что не заметил, как она уронит голову на парту, бормоча сквозь зубы, какая она дурочка.       Но губы его Леди были расслаблены, хоть он и стоял совсем рядом, она была спокойна и безмятежна, будто спала.       А под белым платьем, в котором она лежала, зияла черная дыра и пять отверстий насыщенных коричневых оттенков, оставленных острыми звериными когтями.       Лицо его было мертвецки-бледным, только алели искусанные в кровь губы, и склера была безобразно розовая от полопавшихся капилляров, и зеленели синяки под глазами. Он не спал все эти дни, метался по комнате, как раненный зверь, и выл не своим голосом, моля небеса забрать его. Нет, не к ней, он не заслуживал чести даже произносить ее имя в своих мыслях, он просил отправить его в вечное пламя, кроваво-черное, как и его руки, чтобы там он горел, расплачиваясь до скончания времен за свой грех, а она бы жила, была прекрасным божеством, какой она виделась ему: в сиянии света самых разных нежных тонов она бы проносилась над городом, и люди бы чествовали ее, скандируя ее имя.       Но ее больше не было. Он погубил ее. Он сам своими же руками нанес ей смертельную рану. А ведь она просто хотела спасти его.       Адриан возненавидел день святого Валентина, возненавидел весь мир и прежде всего себя.       Он выстоял всю церемонию прощания, так и не решившись подойти к ней и попрощаться, сказать, как ему жаль.       Это потом он сидел на ее могиле, облачившись в ставший ненавистный костюм «супергероя», прижимался щекой к влажной после дождя земле. Он все вспоминал кристально-голубые слезы Альи и Роуз, вспоминал тяжелые серые слезы ее матери, и ее — навсегда прекрасную, навсегда молодую и навсегда безмятежную.       Он останется с ней, будет сторожить ее вечный сон и молить темно-синее, глухое до его страданий небо о том, чтобы где-то там, в том ослепительно-ярком солнечном мире, его Леди никогда о нем не вспоминала.