Звезда на багровом рассвете

Я, стараясь сдержать бешеное биение сердца, стояла на пригорке у входа в Хауф. Не так давно я стояла тут поздним вечером, наблюдая, как поднимаются к небу клубы черного дыма, как горят дома и как люди пытаются спасти себя и свое имущество. А кажется, что прошло несколько лет. Сердце, несмотря на то, что никто не пострадал (во всяком случае, так сказал Курай), в груди болело. А засуха еще... Известие о ней витало в воздухе - тот был сухой и жесткий, и даже дышать им не хотелось - но приходилось. Внизу вяло текла жизнь (странное сочетания слов, но никакого другого найти не могу), и я, собравшись с духом, спустилась вниз осторожно. На улицах на меня не обращали внимания. Так, вон так повернуть направо... Потом, после лавки с горшками, налево... Прямо-прямо... и опять направо... Поначалу я испугалась, что заблудилась - понимаете ли, после пожара здания вновь отстраиваются, и зачастую в совсем других местах, и вид самого города меняется, и рисунок улиц искажается. В общем, это равносильно тому, что я здесь впервые. Короче, только успела испугаться - и меня вновь, прямо, как на пожаре, сбивает с ног мама: - Дочка! Поддавшись безумной радости, я обнимаю ее, целую ее залитое слезами лицо, шепчу какие-то слова. Вокруг нас ходят, оглядываются, кто-то спрашивает что-то - но нам не до них. В общем, успокоились мы нескоро. - Пошли, сядем, - поманила меня за собой к какому-то ящику, стоявшему неподалеку от дороги. - Масаки, это ведь правда ты? - и поглядела на меня пристально и втайне не веря в такое счастье. - Я, мама, я... - вытерев собственные слезы, сжала ее ладони в своих, - я в полном порядке... - Но там... – запнулась. - Ты же была в доме, когда он... – всхлипнула, - обрушился... Мне не хотелось говорить об этом - потому просто вставила быстро: - Не вспоминай об этом, не надо. Я вернулась - и теперь никуда не денусь. Она, обняв меня еще раз (кости аж затрещали), отвела в новый наш дом. Ну, не скажу, что это помещение лучше предыдущего. Но не хуже - тоже. В общем, Дуйсен-бай отстроил себе снова великие хоромы (денег же куры не клюют), а нам опять дал уголочек поскромнее. Ну, если забыть о том, что пожар и засуха - можно и подумать, что ничего не изменилось. Кроме одной немаловажной детали... Отец, оставив свои дела в конюшне, отвел меня в сторонку: - Масаки, знаю, мамино здоровье не ахти, но мне-то ты можешь объяснить, что же произошло? Надеялось что-то во мне, что не будет таких вопросов. Напрасно надеялось. Вздохнув, я пересказала приготовленное заранее: - Помню грохот крыши, темноту... а потом я очнулась здесь. И, - нахмурилась, сжимая его ладонь, - неужели прошло столько времени? Целых два месяца? Он сокрушенно закивал: - Даже несколько больше... - прикрыв плотно глаза (неужели пытается слезы сдержать?!), отвернулся. - Останков твоих не нашли, мы надеялись... - Папа... - выдохнула я растроганно, смаргивая крупные капли. - В общем, с возвращением, - выдавил некоторое подобие улыбки, разворачиваясь, чтобы уходить. - Вечером никуда не уходи - мать хотела что-то состряпать из того, что имеется, и устроить особый ужин... Тогда мне думалось, что не бывает ничего прекраснее подобных эмоций и чувств, которые я испытала, глядя ему в спину и замечая, с каким трудом ему удается держать себя в руках. Вдруг что-то укололо - мне хотелось рассказать правду. Но нельзя - я не могу их в это впутывать... никак... Иначе может случиться что угодно, любая беда. Утром мое самочувствие было, скажем так, не очень. Мутило. Уже даже не помню, как получилось отвязаться от работы. Но только, к сожалению, от тяжелой работы. Так что пришлось мыть гору грязной посуды. Ну, хоть к этому я привыкла с самого раннего детства, и могла делать это в любом состоянии… После полудня заскочила Сараса – Боже, как она похорошела! Полная округлая грудь, широкие бедра, осиная талия – не стану скрывать своей зависти. А я после своего отравления наверняка лучше не стала (Курай, черт бы тебя побрал). Ее ясные искристые глаза сразу отыскали меня в полумраке кухни. А уж на то, чтобы подбежать и повиснуть на шее у меня у этой шустрячки скорости всегда хватало. - Масаки-Масаки-Масаки, это взаправду! – звонко всхлипнула. – Я никогда не верила, что ты можешь вот так нелепо умереть! Я, также не сдержавшись, пустила слезу: - Все хорошо… только не плачь, прошу. И тут пришла старшая жена Дуйсен-бая и разогнала нас. Но мы договорились встретиться поздно вечером. Вот только жаль, что этому не суждено было случиться… Отец Сарасы попросту увел ее на смотрины. Замуж выдавать, то есть. А делается это у нас быстро и без лишнего шуму. Через два дня приготовлений (в течение которых к девушке просто нельзя никого пускать – согласно традиции) она на крытой повозке уехала в соседний город, к жениху. Я провожала ее, едва сдерживая рыдания. Даже попрощаться не успели… Мама держала меня за руку и сочувствующе поглаживала по плечу. Блин, она же была не только моей лучшей, но и единственной подругой! Я и без того невозможно тосковала по своему первому Гончему, думала, что хоть в общении с ней смогу это заглушить, но… Курай говорил, что я от его яда вылечилась, и последствий – никаких, притом, быть не должно. Тогда почему меня мутит? Вот уже третье утро, как я, едва вскакивая с постели, несусь наружу, за дом – и там опорожняю и без того пустой желудок. Сосед-лекарь сказал, что это у меня от беспокойства – и я ему поверила, решив об этом пока не думать. Тем более, что все остальное время суток мое самочувствие было абсолютно нормальным. А засуха набирала обороты. Она не была первой в моей жизни, но такой жестокой припомнить не могу. Даже отец с матерью долго вспоминали, когда была такая в последний раз. На пустынном теперь базаре люди шептались только об этом. Мне становилось откровенно страшно. Только вот отчего – в точности сказать не могу… это было предчувствие. Никогда не замечала за собой дара прорицания. А вот почему-то на двадцатом году жизни он у меня проявился… такое впечатление. Прошло полторы недели с того дня, как я вернулась. Баи, посоветовавшись между собой насчет засухи, собрались – и поехали в один из соседних крупных городов для дальнейшего обсуждения – уже с другими. Все возлагали на них большие надежды. Даже я – чего уж кривить душой. Вернулись скрыто – посреди ночи. И узнали жители об этом только наутро. Долго на рынке (ну, так уж повелось само собой, что это – место для обсуждения всех невзгод и бед) говорили и строили догадки о том, что же их подтолкнуло на эту скрытность, также расспрашивали их жен, когда те появились. И они всех разочаровали, пожав плечами беспомощно: мол, сами ничего не знаем, не говорили нам. Пробовали поговорить с ними – те отказались категорично, объяснив это тем, что скоро все и так все узнают. Маме это не нравилось, мне – тоже. Еще, чего доброго, сбегут эти мешки жира… Хотя нет – зачем тогда им обратно возвращаться было? Короче, когда опустился сухой вечер, город оставался еще в полном неведении причин молчания баев – и результатов их поездки. Не помню, какой я сон я смотрела, когда меня грубо растормошили. Комната была забита какими-то мужчинами, снаружи с кем-то ругались мама и отец. С Дуйсен-баем, что ли? Ничего не понимая толком спросонья, я привстала – и получила чем-то тяжелым по голове. Мир исчез… Затылок противно ныл. Даже, точнее – болел. Пахло сыростью. Света почти не было, но помещение однозначно очень сырое и полное сквозняков – у меня ноги немало закоченели. Зябко поежившись, я стала их растирать, попутно раздумывая: «Что же произошло? Что с моими родителями?». Да, в первую очередь я беспокоилась за них – уж такая есть. Встав, потопталась немного и обошла помещение, в котором находилась. Потом нашла место посуше и пристроилась там, ожидая хоть кого-то или чего-то. Тело била дрожь – и не только от холода, но еще и от страха. Да, натура у меня хладнокровная, но сейчас я не понимала, что происходит – и от этого терялась. Спустя некоторое время (ну, вы же понимаете, в подобной обстановке следить за ним трудно) в коридоре послышались шаги. Дверь открылась – и меня без особых церемоний провели в комнату на этаж выше. Что это за дом? Неужели само городское управление? Только в нем такая планировка. Мою догадку подтвердил сам командир охранного отряда Хауфа. Его цепкий взгляд тут же остановился на мне, буквально раздевая и изучая до мозга костей. Ноги едва не подкосились – я уж думала, что после Курая впечатлительность моя спала. Отвернувшись, он предложил мне сесть на стул. Остальные люди вышли. Мы остались один на один. Стены давили в молчании и полной тишине… Несмотря на возмущение, я не решалась заговорить первой. Один только вид этого мужчины сковывал меня – и мои голосовые связки. Пытаясь с собой справиться, сжала пальцы в кулаки на коленях, сжимая зубы и шевеля губами… - Дочь конюха, Масаки… - сказал он вдруг низким глубоким голосом, глядя на какую-то бумагу в своей руке. – Работаешь у Дуйсен-бая разнорабочей… Пропала два месяца назад во время пожара при странных обстоятельствах. Мать твоя утверждала, что ты погибла, когда дом обрушился. Но ты вполне жива… вроде как… - вновь посмотрел в мою сторону. – И как ты это объяснишь? Сглотнув, я сумела произнести: - Я не могу сказать. Да, я помню обрушение… но потом – ничего до того момента, как оказалась на окраине города недавно. Вот и все. - Все? – прищурился. – Ладно. И еще… слышал я, что ты предрекла засуху, когда о ней никто и не подозревал. И настаивала на этом. У тебя есть дар прорицания? - Нет, - активно замотала головой. - Но тогда почему ты это предрекла? Да, этот человек меня пугал. И именно поэтому я отвечала на все его вопросы – а иначе бы просто молчала. «Кто он? Почему я так разговорчива?»: - Я не предрекала. Угадала всего-навсего… Была жара, вот я и стала говорить все, что думала об этом, - постаралась сделать как можно более открытое лицо, – правда… Но, похоже, его это не впечатлило. Командир неспешно встал и приблизился ко мне, сверля сверху пронзительными глазами: - Дуйсен-бай и его жена утверждают, что ты допоздна задерживаешься на кухне и что-то варишь. Это правда? - Ну, в основном они сами мне говорят что-то приготовить… - Что? – оборвал настойчиво. Я вздрогнула: - Ну, еду – а что же еще? Не знаю, как, не знаю, почему, но он начал, похоже, сильно раздражаться – и есть у меня догадка, что у него вся эта рутина в печенках сидит? Да, ему положено вот так меня расспрашивать: вежливо и спокойно, чтобы не действовать на психику (да и без того действует – а еще мне и в туалет хочется!), но кажется мне, что нервы его уже как бы на пределе. Так и видна мысль скрутить меня тут и пытать. Стало еще страшнее. Поймала себя на том, что повторяю в мыслях имя Курая. - А кроме еды, ты что на кухне делаешь? - Скажите, что можно делать на кухне? – задала встречный вопрос (и сама изумилась и испугалась собственной смелости и дерзости) я. – Мыть посуду. - А еще? – все пытался что-то выведать. - Овощи мыть… - заметив огонь гнева в его глазах, все-таки сумела не отвести взгляда. Мужчина злился. Злился с каждой секундой все больше и больше. Мне же все сложней было сдерживать свой страх: потому что если покажешь – тогда можно и веревки вить из меня. - Не играй со мной! – рявкнул он отрывисто, шлепнув по щеке (просто в качестве предупреждения). – Отвечай на вопросы! Я, потерев щеку, произнесла более-менее спокойно: - Но я просто хочу понять: чего вы от меня добиваетесь? - Повторяю: не играй со мной! – взгляд полыхнул – Вопросы здесь задаю я! – и еще раз влепил – и посильнее. Во рту возник привкус крови. Захотелось плакать – от обиды и несправедливости. Ну вот что я сделала?! И где мои родители?! Неужели их тоже допрашивают где-то неподалеку?!! Прикусив губу, я осторожно посмотрела на мужчину. Ярость его, кажется, немного схлынула. - Что с отцом и мамой? – прошептала практически. - Против них ничего не нашли, - похоже, что мой напуганный и беспомощный вид разговорил его. – А вот тебя, девчонка, обвиняют в связи с магией… В груди похолодело: «Магией? Но каким образом?! Да, Курай не человек – ну так никто, ни единая душа, не знает о моей связи с ним! Или… кто-то разнюхал?». Видимо, эти мысли нашли отражение на лице – потому что он как-то недобро хмыкнул: - Да, обладающие магией не делают никому зла. Но не все же… Вот Дуйсен-бай заявлял, что ты тайком колдуешь по ночам. И что его лучшая собака сдохла от порчи, а еще при твоем дежурстве пропали два барана. Ты говорила, что будет засуха – и вот она налицо, да еще какая… Уж случайно ли ты говорила о ней? Может, это ты ее наслала? В панике я выкрикнула: - Нет, это не так! – мое хваленое хладнокровие испарялось бешеными темпами. – Я не могу колдовать! Да и если бы умела, то зачем мне насылать засуху на родной город! Я же тоже тут живу!.. - Да кто вас, ведьм, поймет, - фыркнул презрительно. - Я не ведьма!.. Смогла я крикнуть только это – потому что уже в следующую секунду беспомощно висела, болтая ногами в воздухе, прижатая за горло к стене. Ну и скорость! Пальцы сжали сильнее, перекрывая воздух. Из груди вырвался хрип, мои пальцы отчаянно пытались оторвать его. - Уж мне решать, виновна ты или нет! – осклабился. – Все вы, шлюшки, такие… Строите из себя невесть что, упираетесь, но все равно – смысл в вас только один! «Что он… - я задыхалась, перед глазами мутнело, - говорит? Пусти, скотина!..». Будто услышав мои мысли, мужчина разжал хватку. Упав, я громко закашлялась: - Зачем… вам все это? – глянула искоса, внутренне поражаясь своей смелости. – Зачем вы пытаетесь меня обвинить в том, чего я не совершала?! Полминуты командир просто стоял надо мной, а потом прохрипел, кипя от ярости: - Тот мужик… Тебя отправили в Салалу продавать овец. С каким-то мужиком. Это твой последний шанс, - сжал губы, – выкладывай, кто он – и можешь проваливать на все четыре! Немалого труда мне стоило не сказать ничего. Потому что любое мое слово могло доставить проблемы Кураю. Я надеялась, что мы еще встретимся – и не собиралась предавать ни при каких обстоятельствах. Да и если бы не встретились – все равно молчала бы. Мужчина ткнул меня носком сапога: - Ну, девчонка, чего молчишь? Язык проглотила? - Я ничего не скажу… - Что? - Я ничего не скажу! – повторила, глядя на него в упор упрямо, чувствуя, что щека уже опухает. – Пока вы не объясните, почему меня так похитили и держат здесь – ничего не скажу! Можете запугивать, пытать меня – больше ни слова не услышите! Он, выругавшись, сел на корточки и, схватив за одежду, встряхнул меня, как кутенка: - Я тебя предупреждал: не играй со мной! Сегодня у меня хреновое настроение! В ответ я только вновь безбоязненно, не собираясь отступать, прошипела змеей: - У меня, между прочим, тоже не самое лучшее… - и, получив уже смачный удар по виску, едва не лишилась сознания. – Я ничего не знаю. Вам нет смысла пытаться что-то из меня выудить… Мужчина, выругавшись, отшвырнул меня, ударив спиной об стену. Я, бессильно сползая вниз, пыталась что-то придумать. Сбежать? Куда и как? Стараться доказать свою невиновность? Опять же, как? Кто поверит словам девчонки из разорившейся семьи, да еще и пропавшей и вновь появившейся при довольно странных обстоятельствах? Все улики против меня. За меня вступятся только родители… если они не… тоже… Прогоняя эту мысль, я встряхнула головой – по щекам уже побежала пара крупных капель. Но командир не мог видеть их – потому что стоял спиной. И я их быстро вытерла. Вдруг он резко повернулся, глядя в мою сторону как-то с любопытством: - Значит, ты отказываешься что-либо говорить? И будешь дальше скрывать сведения? - Можете и так называть… - я отвернулась. - Но обвинение ты отрицаешь? - Конечно… - Но ничего говорить не хочешь? - Сказала же: да! – бросила раздраженно, искоса сверкая на него глазами. Мужчина презрительно и гневно скривился – и, повернувшись боком, снял с бедра свою дубинку (по моей спине пробежались ледяные мурашки): - Ну-с, раз ты оказалась абсолютно бесполезной… - облизнув губы, стал играть этим устрашающим предметом. – Вставай! - Зачем? – опешила я. - Вставай!!! – рявкнул громко, занося дубинку – и попадая мне в бедро. Я, закричав, не смогла сдержать слез. Проклятье… Он же, хмыкнув, вновь приблизился и, схватив меня за подбородок, заставил посмотреть на себя. На моем лице была отчетливо написана вся ненависть, которую я питала в отношении него, и горячая решимость не отступать – что вызвало у него еще одну ухмылку: - Шлюхи… только на одно вы годны… Когда до моего разума наконец дошло, до чего все это докатилось – было слишком поздно…