Добро пожаловать в Горгород

Пробуждение после богемного вечера всегда можно чётко вычленить из ряда остальных. После дорогого алкоголя голова никогда не болит, а даже если самочувствие нельзя обозначить как хорошее, Германн несёт недомогание разве что не с гордостью. Он смог пробиться в круги, где шампанское льётся рекой, и, хоть он не любитель игристого вина, это всё равно показатель успеха, бокалы с золотистым напитком звенят со всех сторон в его честь. Встав с кровати на нетвёрдые ноги, он тоже слышит звон, стоящий в ушах, спасибо, что хоть кланяться в этот раз не надо. Отсутствие горничной и любой другой прислуги даёт о себе знать, когда в завале на прикроватной тумбе он десять минут пытается найти заветное лекарство от похмелья. Летят на пол старые часы-будильник, кипы бумажек – большая часть из них пуста, на отдельных мелькают заметки, разобрать которые из всех людей сможет разве что Ванесса (ещё одна из многих её суперспособностей). Когда-то они были острой необходимостью, когда он просыпался посреди ночи и тянулся за ручкой, лихорадочно изрыгая на бумагу спутанные, но от этого не менее острые мысли. Теперь он спит крепко, не помнит наутро снов. Бумага покрывается равномерным слоем пыли, пока он вновь не примется рыться в сваленных в кучу вещах. Окончательно разворошив ворох листов, Германн запоздало вспоминает, что ещё на прошлой неделе переложил средства первой утренней помощи в ванную, в шкафчик за зеркалом, что висит над раковиной. Ладно, в любом случае ему по пути. Освещение в ванной нещадно выделяет все изъяны помятого вида, и в этот раз он недостаточно сонный, чтобы не различать залегающих синяков под глазами и перекошенного рта. Ванесса всегда шутила, что ему стоит меньше хмуриться, иначе уже в тридцать не избежать глубоких морщин. Воспоминание помогает мириться с настоящим, в котором он набирает пригоршню ледяной воды из-под крана, пытаясь для начала утолить жажду, а после набирая в стакан, предназначенный специально для таких случаев (ну же, Германн, ты даже его заблаговременно сюда принёс), и кидает в него таблетку аспирина, терпеливо выжидая, когда она с шипением полностью растворится, и только после этого осушает стакан залпом. Ехидный голос в голове спешит заметить, что, не пей он залпом накануне, этого бы можно было избежать. Германн успешно игнорирует собственные нотации, тщательно бреется и следует на кухню, чтобы организовать себе яичницу. Чёрт знает, откуда в его холодильнике каждый раз берутся свежие продукты, ведь сам он даже не помнит, когда последний раз ходил в магазин. Малодушно отказываясь от излишних размышлений, Германн останавливается на идее мистической материализации еды в пределах кухни. Однажды они поговорят об этом. О времени и силах, жертвуемых ради него. О ключах, которые она всё ещё держит у себя. Просто не сегодня. Сегодня, – думает Германн, моя за собой тарелку. Сегодня он сядет за работу, обязательно напишет хоть что-то, что годится не только в качестве розжига. В этот раз по пути в кабинет Германн никуда не сворачивает, ни на что не отвлекается. Автоответчик молчит, замер в ожидании ответных действий. Переодеться и заправить постель можно будет и потом, гостей у него не бывает, поэтому внешний вид на данном этапе не столь важен. Комната, гордо именуемая кабинетом, представляет из себя небольшое квадратное помещение, настоящую коробку, забитую книгами, рукописями и тонной бумаги разной степени потрёпанности. Где-то среди этих завалов также покоятся письменный стол, компьютер и печатная машинка, но последняя скорее является данью прошлому, чем использующимся инструментом. Он печатал на ней разве что сценарии к школьным спектаклям да любовные послания будущей жене в тот период их жизней, когда всё ограничивалось робкими ухаживаниями и упиванием собственной свободой. Когда мир был цельным и люди не боялись ехать к океану. Теперь это ощущается как прошлое столетие. Пробираясь к столу мимо небоскрёбов, возведённых из увесистых фолиантов, Германн ждёт любой формы спасения, потому что былой запал иссяк и он знает – не напишет ни строчки. Ни сейчас, ни полтора часа спустя. От этого голова снова начинает неприятно гудеть, и сделать с этим уже ничего нельзя. Лекарство от собственного бессилия ещё не изобрели, иначе он бы уже давно потратил все свои деньги на заветную панацею. Несколько раз он порывается что-то написать, но через пару предложений приходит к выводу, что это сойдёт лишь в качестве панихиды его загубленного творческого пути. За попытки в преднамеренный обман он сам себя уважать перестанет, и тут уже ни одна ассамблея этого не изменит. Скомканные листы летят в корзину и мимо, на пол. Ни одна из мыслей, приходящих в голову, не задерживается в ней надолго, неизбежно ускользает, оставляя напоследок смутные представления о своём содержании. Это могло бы вывести из себя, если бы Германн занимался самообманом и действительно чего-то ждал. Он слишком хорошо знает, каким должен быть гон вдохновения, чтобы спутать с чем-то другим. Когда он пишет по-настоящему, внешнего мира становится чересчур много, его оглушительно слышно. Никогда не бывает ухода в себя, потому что Германн никогда не рассказывает о себе – только о том, что происходит вокруг, где-то там, за пределами четырёх стен, по ту сторону красочных открыток и гостеприимных приветствий на въезде в город. Писа́л. Германн утыкается лицом в подставленные ладони. Когда-то всё было именно так. Так он творил, создавал, выражался. Может быть, теперь пришла пора для чего-то нового. Он не может всю жизнь придерживаться одного алгоритма, это чревато плачевными результатами или полным отсутствием каких бы то ни было. Позволить такому произойти подобно творческому самоубийству, после которого Ванесса явится к нему во плоти и убьёт собственноручно, а потом воскресит и посадит за стол, где он будет сидеть, пока не выдаст что-то стоящее. И сварливость Германна, никогда не умевшего работать из-под палки, не сыграет им обоим на руку. Понадобится что-то посерьёзнее упрекающего взгляда, который уже давно на него не действует. Точнее действует только один, но искать его Германн не станет даже под страхом смерти. Уж лучше бывшая жена и её крепкая хватка на его горле. Откидываясь на спинку стула и потягиваясь до хруста как минимум в трёх разных участках позвоночника, Германн смотрит на настенные часы и отмечает, что сидит здесь почти два часа. Эта информация не несёт за собой никакой эмоциональной окраски, но организм мгновенно начинает требовать кофе, свято уверенный, что за усердный мозговой штурм полагается вознаграждение. Германн бы поспорил, но решает поберечь силы, и плетётся на кухню. Он не признаёт растворимого кофе, предпочитая возиться с туркой или молоть самому. Сейчас он выбирает второе, из-за чего едва не пропускает телефонный звонок, заглушаемый шумом кофемолки. Германн осторожно заходит в гостиную, точно звонящий уже ждёт его прямо там. В этом доме любой звонок подобен вторжению, и посягательства на свою территорию Германн не любит. Телефон не думает успокаиваться, значит это что-то важное или кто-то поразительно настойчивый. Узнать правильный ответ можно одним-единственным способом. Германн снимает пыльную трубку и напряжённо вслушивается. – Алло? Германн Готтлиб? – Да, это я, – зарождающееся подозрение начинает укрепляться, расти в размерах, когда после его ответа на вопрос, заданный практически шёпотом (голос мужской, возраст с ходу не определить, в отличие от решимости – никакого волнения, и из-за этого выбора громкости возникает ещё больше вопросов), слышится шорох, раздаётся щёлканье, что-то трещит. Помехи? Где он находится? Германн продолжает слушать и ждать, неспособный побороть любопытство. Что-то ему подсказывает, что ожидание сполна окупится. Он готов заложить всё, что у него есть, и поставить на то, что имеет дело с тем самым поклонником, о котором его предупреждала Ванесса. Больше звонить просто некому. – Знаешь, Германн... Я долго думал о том, что хочу тебе сказать. Лет семь назад, когда только узнал о тебе, думал – да, это тот человек, которого я мог назвать своим братом, даже если бы ты так и не узнал о моём существовании. Для меня было важно, что где-то неподалёку, в этих же трущобах живёт человек, который понимает меня и всех, кто рядом. Представь, каково же было моё удивление, когда я узнал твою настоящую фамилию... Но ты не был похож на своего отца, и я верил, верил тебе, верил твоим словам, даже когда мне говорили, что от Готтлибов ничего хорошего ждать не приходится. Твой уезд из Горгорода казался побегом, но я знал, что ты не оставишь меня без своих историй, своих мыслей, своих призывов. Твой самиздат – моё спасение. Я не сомневался, что тебя, Гермс, тебя одного ждёт заслуженная слава!.. И чем же ты отплатил мне за мою веру? Ты... – Ты можешь просто отправить мне эту кассету. На другом конце провода снова слышится треск и всё замолкает. Германн, у которого к концу первой минуты чужого монолога возникает пульсирующая боль в висках, с облегчением выдыхает. – Чё? Восемнадцать-девятнадцать лет максимум. Совсем молодой ещё, но, стоит отдать ему должное, Германн тоже когда-то проходил через эту стадию. И, видимо, пришло время расплачиваться. – Незачем утруждать себя проигрыванием записи. Я могу послушать её сам. На этот раз пауза не такая затяжная, но Германн никак не может разобрать ответ: – Прошу прощения? – ...я не знаю твоего адреса. – Что ж, это уже обнадёживает. Та женщина, которой ты вчера звонил, ты её напугал своим... – Ты вздумал читать мне нотации? Думаешь, это охуенно смешно? – с каждой репликой голос парня становится всё громче и выше, и терпение постепенно начинает заканчиваться и у Германна. – Хер тебе, а не кассета. Слушай экспромт, если тебе так больше нравится. Положить трубку – секундное дело. Заблокировать неугодный номер – десять минут от силы. Но Германн только перехватывает трубку поудобнее. – Ты предал все свои идеи, отказался от правды в пользу выгоды и популярности. Что такого дали тебе деньги? Что дала тебе такая слава? Эти богатые хуи даже не читают то, что ты пишешь, и хвалят только потому, что ты нынче в моде. Ты можешь куда больше, даже не думай пиздеть мне. Мы пойдём за тобой, если ты вытащишь голову из своей задницы и вспомнишь, кем был когда-то. Вспомни о том, что творит твой папаша. Вспомни, что из себя представляет наш город. Вспомни свой дом. - Это всё? - Да. Удачного просирания жизни, придурок. В трубке раздаются короткие гудки, и Германн спешит вернуть её на место, точно чумную. Он не замечает, как ходит ходуном его грудь и подрагивают пальцы. Он мыслит трезво, ничего такого не произошло и больше не повторится. Заблокировать номер. Сегодня же. Германн забывает про кофе. Даже думать не хочет про бумаги. Ему надо на воздух, проветрить голову от чужих слов и собственных, уже рвущихся наружу, навстречу, в ответ. Никаких споров с безумцами и требовательными юнцами, которые просто не понимают. Он когда-то был таким же и знает, что это пройдёт. В одну и ту же реку дважды не войти, неужели этот парень ничего не понимает... Часовая прогулка по кварталу делает своё дело, хотя он просто наматывает круги, слепо бредёт по незнакомым улицам, не видя перед собой ничего и никого. Просто выпустить пар, перевести потенциальную энергию в кинетическую, расплескать, чтобы она ушла в открытый космос и больше никогда не обращалась вспять. Вернувшись домой, он целенаправленно идёт в спальню, но у самого порога останавливается, с ухмылкой прикрывая глаза. Замереть и прислушаться. Да, теперь он слышит. Самый верный будильник и нашатырь. Иногда ему кажется, что у него срабатывает инстинкт иначе не объяснить, почему Ванесса каждый раз попадает на автоответчик. Игнорировать его не получится, в каком бы углу квартиры он бы ни решил схорониться. Вернуться в гостиную, осесть на диван, нажать потёртую кнопку. Всё остальное сделают за него. – Привет, это снова я. Что-то мне подсказывает, что он до тебя всё-таки дозвонился. Даже не знаю, что сказать... Мне очень жаль, Германн. Правда. Но я не по этому поводу беспокою. Сегодня вечером будет гулянка. У младшего Хэнсена. Что за повод?.. Угадаешь с одной попытки. «Горячо любимого» нами мэра переизбрали. Я знаю, что ты об этом всём думаешь, но, боюсь, отказа ни я, ни Чак не примем. Заодно развеешься. Только умоляю, милый, не вздумай связываться с гором, оно того не стоит... Насмешливое фырканье переливается в долгий выдох. Затем глубокий вдох. Германну не нравится мысль, что вокруг него слишком много людей, которые правы больше него, с которыми нельзя вступать в полемику, которые считают, что у них больше прав на его жизнь, чем у него самого. Но Германн понимает, что этим вечером Ванесса спасает его от отца. Да, все будут говорить о нём поначалу, поднимать бокалы и фужеры в его честь, но в конце концов это станет обычной вечеринкой, ничем не отличающейся от десятков и сотен других. А в то же время в городе будет проходить вечер, на котором будет присутствовать сам царь и бог местного разлива, и никакой градус, никакой гор не дадут забыть об этом, пока он поблизости. Германн знает, что легко отделался, потому что отец не успокоится, пока не убедится, что он где-то там, ликует в его честь и благодарит судьбу за рождение под счастливыми звёздами. Германну хочется забаррикадироваться в четырёх стенах, позабыть человеческие лица и отказаться от всего мирского. Вместо этого он надевает свой лучший твидовый костюм (подарок на вторую годовщину) и ловит на улице такси.