Добро пожаловать в Горгород

– Да это же сам Германн, да святится имя твое, Готтлиб! Добро пожаловать в нашу скромную обитель, где мы всегда рады нашему юному гению. Германн хочет напомнить Чаку, что он старше него на добрых пять лет, но проглатывает замечание, не испытывая особого желания общаться с хозяином вечера больше положенного. По правде говоря, он планировал проскочить мимо него как можно незаметнее, но у Хэнсена будто чутьё на подобное. Всегда рядом, чтобы выбить почву из-под ног, не забывая при этом улыбаться во все тридцать два отбеленных зуба и смотреть на жертву, не сводя жадного взгляда. К сожалению, Германну нечего предложить Чаку. Он вежливо улыбается, пожимает протянутую для рукопожатия руку и не меняется в лице ни на йоту, когда чужая хватка сжимает его ладонь в болезненных тисках. Старая-добрая шутка Чака Хэнсена, который упивается ей как ребенок, потрошащий пойманную лягушку. На самом деле, к чести Чарльза, к животным он относится с особым трепетом, особенно к своему бульдогу Максу, живущему лучше доброй половины населения города. Пройдя главного Цербера, Германн следует дальше по просторному залу. Будь контингент постарше, он бы увидел здесь дам в платьях до пола с откровенным декольте или вырезом на спине (некоторые умудряются совмещать и то, и другое) и мужчин в атласных смокингах с уложенными гелем волосами. Однако среди собравшихся он едва ли не самый старший, и в своём костюме в окружении ходячих реклам мировых брендов похож на учителя, присматривающего за своими подопечными. Ванесса отправила его за малый стол, предназначенный для детей, на который ни один из прихвостней отца даже не взглянет, за что Германн ей бесконечно благодарен. Обмениваясь приветствиями со своими поклонниками и поклонницами, цитирующими его последний сборник с таким видом, будто выучили заданный на сегодня урок, Германн невольно думает о словах того парня. Становится тошно. От себя, от лицемерия, от чужой непрошенной правоты. Чёрта с два он сдастся так просто. Именно этого от него ждут, но с него хватит плясок под одну дудку на сегодняшний вечер. От первого предложенного бокала Германн отказывается. Заманчиво заглушить напряжение алкоголем, но это он ещё успеет. Пока хочется держать голову ясной. У окружающих подобной внутренней борьбы не наблюдается – очередь у барной стойки не редеет за первый час, напротив, только растёт. Не остаются без дела и официанты, разносящие шампанское на подносах. Золотая молодёжь ликует, не отдавая себе отчёта и не задумываясь над поводом. Вчера он был с ними, одним из них. Теперь стоит у стены, нелюдимый, угрюмый. Раздражение накатывает на сознание волнами, омывая мысли. Вот он видит, как с хихиканьем невысокая блондинка пьёт на брудершафт с посмеивающимся статным шатеном. Кажется, он видел их где-то прежде. Возможно, проделывал нечто подобное с кем-то из них. К своему стыду, Германн не так хорошо помнит некоторые вечера, как бы ему хотелось, но если ему было хотя бы вполовину так же весело, то оно, пожалуй, того стоило. Тратить и терять время можно по-разному, и это ещё не самый худший вариант. Есть, например, писатели. Они проживают чужие жизни, рассказывают складные истории и большую часть времени наблюдают в ожидании чего-то, достойного внимания. И кто-то вдруг решил, что из такой фигуры выйдет идеальный предводитель. Германну остаётся только усмехнуться себе под нос. Он всегда испытывал серьёзные проблемы просто при общении с другими людьми, а тут лидер? Наставлять на путь праведный? Гнать на баррикады и резво скакать следом? Разве это не шутовство? Даже если он прекрасно осведомлён о делах отца или, скорее, о его методах, то что это даст? Как будто без него люди не видят и не понимают. – Может быть… может быть, проблема в том, что я помню свой дом слишком хорошо, – рассеянно бормочет себе под нос Германн, окончательно растеряв всякую бдительность. В отличие от Чака. – Мой вечер не оправдал твои ожидания, Германн? – от неожиданности тот вздрагивает и переводит растерянно-смущённый взгляд на Хэнсена, улыбающегося точно кот, объевшийся свежайших сливок. Вот теперь он отыграется. – Прости, Чарльз, я просто… – Не можешь раскачаться, да? Понимаю, такое бывает с непривычки. Но тебе повезло, ведь я готов прийти к тебе на выручку, но только, – рука Чака опускается на плечо Германна, лишая его любого шанса на побег. Дерьмо. – В этот раз. Можешь считать моим подарком в честь новой победы мэра. Ты ведь не забудешь передать мои поздравления? “Чёрта с два”, – думает Германн, но избежать ловушки не может. Любое его неверное движение, и хватка на плече только усилится. Драка с хозяином дома казалась бы не самой худшей идеей, если бы был хоть малейший шанс, что он сможет выйти из неё победителем. Или хотя бы на своих ногах. Чарльз проводит на тренировках едва ли не больше времени, чем на подобных вечерах, где всегда с готовностью демонстрирует свои способности. Да, он весьма способный, и Германн предпочёл бы и дальше знать это только понаслышке. Чак протягивает ему бокал с шампанским и простодушно пожимает плечами. Германн не покупается на этот спектакль, но это не играет никакой роли. Он в любом случае в дураках. Ему придётся проглотить наживку, что бы она из себя ни представляла. –Твоё здоровье, Чарльз, – криво улыбается Германн и осушает бокал. Такие, как Хэнсен, живут до глубокой старости и ничуть не меняются. Алкоголь ни к чему, когда можно упиваться чужими страданиями. Довольно отметив успешно проделанную работу, Чак, наконец, оставляет его в покое, уходя на поиски новой жертвы. Провожая его удаляющуюся фигуру взглядом, Германн запоздало осознаёт, что у него начинает неметь десна. Ощущения, приправленные ударяющим в голову шампанским, невозможно перепутать ни с чем другим, благо у него за плечами имеется некоторый опыт. Гор. Мысли лихорадочно мечутся, но это только разминка. Дальше будет лучше. Всё просчитано с почти что медицинской дотошностью – даже если он прямо сейчас помчится в ванную, вывести уже ничего не удастся, только позабавить ту часть публики, для которой ещё требуются какие-то ухищрения. Большинство уже давно “раскачалось” и готово смеяться над любой мелочью. Всегда есть над чем посмеяться. Германн снова вспоминает сегодняшний звонок, и теперь ему хочется разыскать мальчишку и рассмеяться ему в лицо. Вспомнить, кем был когда-то? Снова пойти войной на отца? Да и что это за война? Замаранная бумага против денег, связей и власти. Силы распределены в отношении один писака к сотням силовиков. С таким же успехом он сразу может зарыть себя в землю по шею где-нибудь за пределами города в ожидании, когда одно из морских чудищ доберётся до Горгорода и раздавит его самым первым, избавив от необходимости наблюдать окончательное падение всего, что он так любил и ненавидел. И кто это “мы”? В городе зреет сопротивление? Отец будет рад это узнать, ведь ничто так не поднимет его репутацию в глазах добропорядочных граждан, как избавление от опасных диссидентов, мечтающих расколоть общество. Его не остановит присоединение единственного сына к этому движению, только добавит его образу трагичности. Германну тошно от бьющей по ушам музыки (играла ли она весь вечер?), тошно от того, чем всё в итоге обернулось. Он обещал Ванессе, что никогда больше не свяжется с наркотиками, обещал, что будет работать и не ввяжется ни в какие неприятности. Через полчаса Германн находит себя забравшимся на банкетный стол. Снизу вверх на него стеклянными замутнёнными взглядами смотрит немногочисленная публика, человек семь-восемь от силы, если допустить, что у него не двоится в глазах. Они хотят речь? Это он ещё пока может предоставить. – Они думают, что я ничего не вижу, но от правды сбежать нельзя даже здесь. Люди отдают свои голоса, уверенные, что эта участь не постигнет их свободу. Оглянитесь вокруг, нам здесь хорошо! Можно долго разглагольствовать о том, что творится у нас, но это не политика, нам до неё, как до Китайской стены, наше дело – жить за себя и не лезть на рожон. Я писатель, а не полководец, и войска на верную смерть не поведу. Восстание обречено заранее, борьба не имеет смысла, пока есть внешний враг, для которого мы лёгкая добыча. Так не лучше ли жить сегодняшним днём? Я лишь… – опустив взгляд, Германн видит, что его уже никто не слушает. Кто-то спит за барной стойкой, у кого-то ещё есть силы извиваться под музыку или же они просто пытаются удержаться на ногах. Кто-то сдался и содрогается над любезно подставленным официантом ведром специально для таких ситуаций. Возможно, его никто не слушал с самого начала, а толпа просто на мгновение попыталась сфокусировать на нём взгляд или на закусках под его ногами. Делать здесь больше нечего. Буря прошла мимо, задев его лишь самым краем. Пошатываясь, он идёт мимо бара, мимо безвольных тел, мимо музыки и скалящегося Чарльза. Германн бы откланялся, но не уверен, что ему не выставят счёт за вспаханный носом паркет. “Обойдётся”, – устало думается ему. Гор почти не взял, слабость в теле скорее от усталости, но разубеждать он не станет. Германн не ищет трипа, ему бы свой путь найти. Выйдя на улицу, он делает глубокий жадный вдох. Предрассветный воздух всегда иной, всегда особенный. Германн бредёт прочь от особняка, решив поймать такси по дороге, не искушая судьбу лишний раз. Машину в центре города можно найти в любое время дня и ночи – таксистам тоже нужно на что-то жить. Пустынные улицы навевают воспоминания о родительском доме, блуждать по коридорам которого можно было часами. Игру в прятки заменяло подобие побега. У него были секретные ходы, о которых знал только он. С Горгородом подобное не провернуть, он видит всё миллионами видеокамер, следя за каждым движением. – Одни скажут – безопасность, – раздаётся совсем рядом, но в этот раз Германн не вздрагивает. Однако что-то в этом голосе заставляет его замереть или скорее встать как вкопанный. Если наложить сверху телефонные помехи… – ...но я скажу, что с моим правом на свободу мне куда безопаснее. Германн оборачивается; возможно, слишком резко, но как иначе удержать наваждение? Взгляд цепляется за фигуру, выходящую из ближайшего переулка. Германн смаргивает, но незнакомец и не думает исчезать. Попыток подойти ближе, впрочем, тоже не предпринимает. Просто стоит и скользит по нему взглядом, чуть наклонив голову набок. Изучает. Презирает. Выжидает. Действительно, ещё совсем молодой. Даже со своего места Германн может различить веснушки, усыпающие большую часть лица, лёгкую щетину и такую же усмешку, заставляющую чувствовать себя глупо, хотя он ещё даже ни слова не сказал. – Я так и не спросил твоего имени. – А оно тебе надо? – Раз уж ты нашёл меня снова, думаю… – Только не разорвись от переизбытка чсв, ладно? Я здесь по собственным делам, тебя, представь себе, не касающимся, – засунув руки в карманы, он натягивает маску напускного равнодушия. – Я Ньют, кстати. – Ньют? Это полное имя? – Германн улыбается уголками губ. – Ньютон. Но если вздумаешь назвать меня так – пойдёшь нахер. – Приму к сведению. Это выглядит почти как нормальное знакомство, начатое с обоюдного негласного договора не возвращаться к звонку и не упоминать его всуе. Почему? Сложно сказать, но что-то подсказывает, что продолжи они начатый днём разговор, довольно скоро всё сведётся к крикам и изощрённым оскорблениям. Звучит заманчиво, но это вполне можно отложить на потом. Какое-то время они ещё стоят в тишине, разглядывая друг друга в открытую. Невысокий Ньют одет в потёртые джинсы и белую футболку. Он достаёт сигарету, заложенную за ухо, и закуривает, неспешно выпуская дым и облокотившись на стену. – У тебя не найдётся ещё одной? – сердце Германна стучит как сумасшедшее, но не всё потеряно, пока он может членораздельно говорить. – Да, сейчас посмотрю, – Ньют лезет в задний карман джинс и вытягивает руку с оттопыренным средним пальцем. – Вот, держи. – Спасибо, но я тут вспомнил, что не курю. – Ну, смотри сам. Они снова стоят в молчании, и Германн понимает, что времени у него – пока Ньют не докурит. Не так уж много, но он уверен, что ему хватит. – Могу я присоединиться к тебе? – В смысле? – По делам. Ты же сказал, что тебе куда-то нужно. Ньют настороженно щурится. – Зачем? – Почему бы и нет? – Тебе в алфавитном порядке или хронологическом? – Обойдусь простым согласием, – Германн улыбается чуть увереннее. К сожалению Ньюта, он на это покупается. Что ещё хуже, он совершенно не умеет врать. – Нет никаких дел. И не было. Доволен? – он подходит ближе и вскидывает голову, всем своим видом стремясь бросить вызов. Германн на это больше не поведётся. – Не совсем. Ты всё ещё не дал своего согласия. – На что? Я уже сказал тебе, что… – На мою компанию. Мы могли бы просто прогуляться, – он пожимает плечами, стараясь выглядеть непринуждённо. Получается с трудом, но Ньют, кажется, слишком увлечён мыслительным процессом, чтобы заметить. Сигарета в его пальцах тлеет, и Германн перехватывает её прежде, чем она успеет обжечь тому пальцы. К сожалению, того же нельзя сказать о его собственной участи, и он чертыхается от неожиданности, отбрасывая окурок в сторону. Ньют мгновенно выходит из транса, смотрит ошарашенно на него, размахивающего обожжёной рукой, потом на окурок, и смех раздаётся раньше, чем кто-то из них успевает что-то сказать. Он смеётся до слёз, разве что не складываясь пополам. Германн только криво усмехается, смущённый столь бурной реакцией. Звонкий смех Ньюта, впрочем, не вызывает никаких протестов или досадного чувства. – Ты не только придурок, но ещё и рыцарь, – выдавливает из себя Ньют, немного успокоившись. – Ладно, веди.