Завтрашняя песнь

Номер дешёвого отеля. Труп. Лежит лицом вниз. Мужчина, за тридцать. Причина смерти: колотая рана горла. (Убийство в состоянии аффекта. Испачканная одежда. Пыль. Грязь. Кровь. Недавно постригся. Поблекший синяк на левой руке. Пустой кошелек. Дешёвый телефон.) Выпрямляюсь, по пути к двери едва задерживаюсь перед Лестрейдом и прерываю его разговор с криминалистами. – Арестуйте сводного брата. Выхожу, делая вид, что не слышу, как он зовёт меня. – Эй, Шерлок! Не хочешь нам это объяснить? (Нет, с чего мне хотеть? Я хочу тебе это объяснить, Джон.) Быстро иду по коридору. Я почти у лифта, когда Лестрейд вдруг останавливает меня, хватая за плечо, и разворачивает к себе. Закатываю глаза. – Слушай, – говорит он. – Я знаю, за твоей дедукцией никому не угнаться, но ты был на месте преступления всего две минуты, я никого не могу арестовать просто так без объяснений. – Три с половиной, – поправляю я, пытаясь уйти. – Шерлок, – остерегающе начинает Лестрейд. – Просто задержи его, хорошо? Я объясню, когда мы встретимся для следующего дела. Лестрейд трёт глаза. – Я не машина по производству дел, Шерлок, я не знаю, когда у меня будет ещё одно для тебя. – Вот поэтому ты мне и не нравишься, – отрезаю я. (По-твоему, это наверняка было излишне и грубо. Мне всё равно.) – Ну, ты мне тоже не всегда нравишься, но я сделаю скидку на то, что у тебя сейчас не лучшие времена. – Я набираю воздуха, чтобы ему возразить, но он продолжает прежде, чем я успеваю. – Слушай, у нас завтра небольшой междусобойчик. Из-за... Джона. Мальчишник. Молча смотрю. Зачем ему говорить мне это? (Ты выбрал своим шафером Лестрейда, человека без имени? У тебя и правда нет друзей, бедняга, а те, кто есть, тебя ненавидят.) (Идиоты.) – Было бы здорово, если бы ты пришёл, – заканчивает Лестрейд, хлопая меня по руке. – Ты приглашаешь меня на мальчишник Джона? – хмурюсь я. – Ага. Ты ведь пытаешься отвлечься делами, но это не очень-то помогает, да? Вечер в хорошем баре с друзьями может творить чудеса. – У меня нет друзей. – Бросаю на него скептический взгляд. – Конечно, есть. У тебя есть я, Джон и ещё Стэмфорд. Может быть, заведёшь там новых, если повезёт. – Не думаю... – Делаю паузу. – Не думаю, что Джону это понравится. – Не говори глупостей, – отвечает Лестрейд, который как раз этим и занимается. – Я знаю, твоё возвращение нелегко далось вам обоим, но вы не должны позволять этому встать между вами. Вы оба несчастны друг без друга, это же видно. Он будет рад встрече. – Нет. – Меня спасают открывшиеся двери лифта и торопливо выходящая из них женщина. Я проскальзываю внутрь, и двери закрываются прежде, чем Лестрейд успевает ещё что-то сказать.

* * *

Мне так скучно, что я схожу с ума. Это самый худший вид скуки. К отупляющему бездействию примешивается дикий коктейль невыносимых химических веществ. Я в бешенстве, потому что больше не осталось ничего настолько интересного, чтобы меня занять. Мне нужно дело, дело – самое жуткое и гадкое, но я не получу его, потому что Лестрейд на дурацком мальчишнике, а я ещё не настолько отчаялся, чтобы попросить работу у Майкрофта. (Он бы сразу вычислил, что я совершенно бессилен выкинуть тебя из головы.) Моему мозгу не на чем сосредоточиться (кроме того факта, что у тебя через неделю свадьба). Моё последнее убежище: беру скрипку. Химические вещества не могут помешать мне играть, пусть даже меня трясёт, зато игра может заставить их измениться. Ярость стихает, переходит в нечто более холодное, жёсткое: ужас, страх. Продолжаю играть. Фокусирую внимание в тех точках, где моё тело соприкасается с деревом и металлом. Небольшая тяжесть на плече. Гладкая поверхность подбородника. (Я боюсь.) Острые струны впиваются в кончики пальцев. (Я боюсь, Джон.) Тонкая трость смычка легко и привычно балансирует в правой руке. (Я боюсь, что миссис Хадсон права.) (Когда ты видел меня в последний раз, ты был совершенно убеждён, что я не способен на любовь. Ты так верил в социопата, что я испытал облегчение.) (Я почувствовал облегчение, хотя знал, что это ложь. Легенда, которую я тщательно поддерживал в течение многих лет.) О, как я надеялся, что, если достаточно много людей поверят в социопата, то он станет правдой. Ему уже давно пора. Но вот он я, и мне страшно... плечо-подбородок-кончики пальцев-рука... Это мой промах. Майкрофт понял это сразу, я должен был прислушаться к нему и не позволять себе увлечься, но теперь уже слишком поздно (нет, нет, разве могу я сожалеть об этом, разве могу я сожалеть о тебе). Я поклялся никогда не любить, я поклялся уничтожить того маленького мальчика. Он был ярким солнцем, на которое люди не могли смотреть, у него не было кожи, всё проникало внутрь него, всё: поглощало его, ранило его. Я запер его, я отрезал его, я накачал его химией – я убивал его и ненавижу себя за это, но ещё сильнее я ненавижу себя за то, что не довёл дело до конца. Я думал, что теперь я в безопасности, думал, у меня могут быть друзья. Глупец, глупец. Я думал, что так легко и радостно будет всегда, я заставил себя забыть о том, что катастрофа неизбежна, невыносимый прилив чувств; просто химические реакции, они несущественны, и мне кажется, они погубят меня. (Ты был солнцем 221b, со своими взъерошенными по утрам волосами и чашкой чая в руке, и я позволил твоей улыбке согреть меня и пробудить моё собственное солнце, а теперь ты вступаешь в брак, и не со мной – со мной? – я никогда не хотел этого, на что мне жаловаться, брак – это глупо!) (Я не знаю, что значит быть влюбленным. Но ты знаешь и ты решил, что это про нас. Миссис Хадсон знает, и она увидела это во мне.) От любви люди глупеют. Они теряют голову и переворачивают свою жизнь вверх дном; я никогда не понимал, чего ради они это делают, как они могут позволять химическим веществам помыкать собой. А теперь, к своему ужасу, я наконец начинаю понимать. Что нет никакой разницы между ними и тем, что я сделал с тобой. Что я должен был понять это с самого начала, должен был распознать.) Я стискиваю смычок, сильнее вжимаю его в струны и раздаётся резкий скрип. Крепко зажмуриваюсь, заставляю инструмент издавать жуткие звуки, чувствую, как яростные вибрации резонируют в моей груди, вызывая тошноту. (Пусть я влюблён. Что это меняет? Почему это должно что-то менять? Мне не нужны объятия, не нужны прикосновения, я не хочу тратить время, предаваясь бессмысленным порывам тела. Это просто химические реакции, они несущественны, но я не могу их контролировать, что делает их вредными.) (Любовьбракпоцелуиприкосновениясостаритьсявместе – НЕТ, мне этого не нужно.) За окном стемнело. Опускаю скрипку, борясь с желанием разбить её об стену. Хватит. Мне нужно взять себя в руки. Мне нужно погасить солнце, закрыть себя, отрезать себя, заполнить свои вены другими веществами, которые хороши тем, что предсказуемы. Набрасываю на плечи пальто, беру шарф, протягиваю руку к телефону, и в этот момент включается экран. Сообщение от Лестрейда. Дело? Предпочту ли я дело наркотикам? Вполне. В таком случае, по крайней мере, Майкрофт не станет вмешиваться. Если восемь баллов или больше, то вполне. Ты где? Ещё успеешь на вечеринку! Из моего горла вырывается стон отчаяния. Занят. Дело. ШХ Да ничем ты не занят, иначе ты бы не клянчил у меня дело весь день. Давай, нам здесь тебя не хватает! Меня передёргивает. Похоже, алкоголь – главная тема этого "междусобойчика". По моему опыту, моё присутствие едва ли идёт на пользу любому сборищу. ШХ Опускаю телефон в карман и устремляюсь к выходу, но невольно задерживаюсь на лестнице, когда тот вибрирует снова. Джон спрашивал о тебе. Что я за шафер такой, если не могу выполнить его желание? Сейчас же иди сюда! Колеблюсь, глядя на экран. (Твоё имя прожигает мою сетчатку.) Хуже, чем жених, влюблённый в другого, может быть только появление этого другого на мальчишнике. Лестрейд, очевидно, ничего не знает о нашем последнем разговоре, раз считает такое приглашение уместным. Но если Джон правда спрашивал обо мне, возможно, его чувства утихли. (И если я пойду, то увижу твоё лицо уже через пятнадцать минут.) (Джон спрашивал о тебе. Твоё имя – не просто имя, в этом слове намного больше, чем я могу выразить.) (И, очевидно, этого достаточно, чтобы я переступил порог шумного вонючего бара субботним вечером.) Плотнее кутаюсь в поднятый воротник. Дверь за мной закрывается, останавливаюсь, чтобы осмотреться. (Джон.) Сидит за столиком в углу с тремя другими людьми, лицом ко входу, и улыбается (а я одновременно плавлюсь и застываю). Подносит пинту ко рту, собираясь сделать глоток, как только закончит рассказывать что-то Лестрейду напротив него. Вдруг он отводит глаза от Лестрейда и видит меня. Он замирает с пинтой в руке, и его взгляд так же ужасно беззащитен, как в день моего возвращения. Я не могу пошевелиться, мои глаза жжёт. Это непростительная ошибка. (Мне жаль, Джон, я уйду, как только смогу сдвинуться с места.) Лестрейд оборачивается, заметив как изменилось выражение лица Джона, сразу расцветает и вскакивает со стула. – Шерлок! – восклицает он. Быстро оглядываю его, затем – стол. Обильные возлияния, призванные скрыть неловкость, похоже, в этом и состоит идея этого мальчишника. Уныло. Лестрейд опять заключает меня в грубые объятия – пора ему уже это прекратить – и провожает меня к бару. – Я не останусь, – пытаюсь ему объяснить. – Джон не хочет этого. – Не говори глупостей, Джон тебя любит! – отвечает Лестрейд чересчур громко и заказывает мне пиво. Но именно в этом и кроется вся проблема. Проталкиваемся обратно в зал, полный неуклюжих грязных тел. Лестрейд грохает моё пиво на столик и толкает меня на диван рядом с Джоном. Тот вздрагивает, когда я случайно задеваю его рукой, и отодвигается, потеснив Майка Стэмфорда в угол. Я осторожно присаживаюсь на самый край и позволяю Лестрейду представить меня четвертому человеку за столом. – Это Мэтт, вы не знакомы? – Шерлок Холмс, – сухо говорю я, протягивая руку. – Мэтт Джексон, – отвечает мужчина. – Я работаю в той же поликлинике, что Джон и Мэри, в регистратуре. Так приятно наконец-то познакомиться с вами, великий Шерлок Холмс! – Он хихикает, а меня передёргивает. Не без усилия вытаскиваю свою ладонь из его липких тисков. Перевожу взгляд на Майка Стэмфорда, который, дружелюбно улыбаясь, поднимает свой стакан. – Шерлок, здорово, что ты вернулся. Собираюсь улыбнуться в ответ, но передумываю, понимая, что гримаса только выдаст меня. Потому что сейчас я должен обратиться к оставшемуся мужчине за столом, сидящему справа и отодвинувшемуся от меня настолько, насколько это возможно, не привлекая внимания. Я так отчётливо вижу его сияние боковым зрением, что инстинктивно боюсь смотреть на него в упор, будто могу от этого ослепнуть. Но всё равно заставляю себя это сделать. Наши глаза встречаются (так близко). Его испуганы. – Джон, – говорю я серьёзно, коротко кивнув. Он явно старается вернуть себе голос. – Шерлок, – наконец произносит он через силу. – Не ожидал тебя здесь встретить. – Лестрейд сказал мне прийти. Джон украдкой бросает на Лестрейда убийственный взгляд. Употреблённое пиво, очевидно, заставляет его думать, я этого не замечу, что свидетельствует об уровне алкоголя в его крови, ведь я никогда не упускаю такие вещи. По этому случаю я тоже смотрю на Лестрейда. Он неуверенно переводит взгляд от одного к другому. – Ну что ж, выпьем за это! – восклицает он, поднимая пинту. Понятия не имею, за что мы пьем, но, тем не менее, пью. Совершенно не моё, но сейчас сойдёт. – Это просто замечательно! – отзывается регистратор, глядя на меня с Джоном. – Видеть вас двоих вместе! Я читаю блог Джона уже много лет, вообще-то, я ваш большой поклонник. Представьте мою радость, когда Джон Ватсон оказался врачом на моём новом рабочем месте! – Он улыбается в сторону Джона, и я краем глаза я вижу, как тот натянуто улыбается ему в ответ. (Зачем ты терпишь этих людей? Ты должен проводить этот вечер с теми, кто тебя действительно любит – я бы устроил для тебя незабываемый мальчишник.) – Должен признаться, я был раздавлен, когда вы погибли, – продолжает этот идиот, обращаясь ко мне. – Потрясающе, как вам это удалось! Но с тех пор о вас почти ничего не слышно. Джон, ты совсем забросил свой блог, тебе стоит его возобновить. – Ну, – отвечает Джон сдавленным голосом. – Всё меняется. В любом случае, это будет уже не тот блог. – Очевидно, раз уж ты женишься и всё такое. Шерлоку теперь придётся некоторые дела расследовать одному, так? Не замечая, как эта тема катастрофически повлияла на атмосферу за столом, он наклоняется к карману своей куртки, висящей на спинке стула, и что-то там ищет. Поднявшись уже с телефоном в руке, он снимает с него блокировку и одновременно говорит: – Можно сфотографировать вас вместе? Невнятно протестую, слыша как Джон делает то же самое (ненавижу тебя за общение с этими людьми, ненавижу их за то, что находятся здесь, когда я вижу тебя впервые за несколько месяцев). Но регистратор, не обращая на нас внимания, проводит пальцем по экрану и поднимает телефон, уже собираясь фотографировать. Украдкой смотрю на Джона, он по-прежнему неподвижен, как статуя; лицо напряжено, но когда он понимает, что фотографии не избежать, пытается улыбнуться. Вспышка загорается прежде, чем я отворачиваюсь, и я холодею при мысли о том, как, должно быть, выглядело моё лицо (обращённое к тебе). Разделяющее нас пространство, всего несколько дюймов, так наэлектризовано, что мою правую руку начинает покалывать. Становится трудно дышать. Лестрейд ещё пытается снять напряжение, всё более отчаиваясь. Я едва ли ему помогаю – в конце концов, это не моя сфера; я специализируюсь на том, чтобы создавать напряжение, что и происходит, в худшем проявлении. Мэтт из регистратуры, похоже, ничего не чувствует, а Майк Стэмфорд натужно смеётся над шутками Лестрейда, хотя воздуха для смеха, кажется, уже не осталось. Я стараюсь молчать в надежде, что это остудит пыл регистратора, и стараюсь не смотреть на Джона, потому что это кажется наиболее уместным. Однако, второе у меня плохо получается. (Ты выглядишь усталым. Похудел; возможно, из-за подготовки к свадьбе, но тени под глазами говорят о другом. Полагаю, планирование свадьбы очень утомительно, но это не тот случай. Будь на твоём месте случайный прохожий, я бы сделал вывод, что этот человек скорбит о покойном супруге.) Джон тоже изо всех сил старается не смотреть на меня. Но я замечаю, что он сдаётся. Он не отрывает пинту от губ, чтобы оправдывать своё молчание, и чем больше он пьёт, тем чаще смотрит на меня. Я каждый раз вижу это краем глаза. (И каждый раз что-то внутри меня разбивается вдребезги.) Он смотрит на мою грудь (чтобы убедиться, что я дышу. Ты не можешь насмотреться.) (В твоём мире я до сих пор мёртв.) Я помню прикосновение его пальцев на моём запястье (и хочу вернуть их туда, дать тебе почувствовать это. Я живой, Джон, я здесь.) Лестрейд делает всё возможное, чтобы вовлечь нас с Джоном в разговор, решив растопить ледяную стену между нами. К большому удовольствию регистратора Мэтта, он начинает травить байки про наши совместные расследования. Когда ни я, ни Джон не присоединяемся к рассказу, Лестрейд специально путается в деталях, зная, что я этого не выношу. Поправляю его, без всякой охоты, пока он не пинает меня под столом. Конечно, я вижу, чего он добивается, и, возможно, он прав. Возможно, всё не так плохо, как мне казалось, возможно, нам с Джоном нужно только преодолеть напряжение. Стараюсь дышать как можно глубже, несмотря на чувство тяжести в груди, и делаю то, чего хочет от меня Лестрейд – присоединяюсь к воспоминаниям. Смех перехватывает горло, будто морозный воздух, и кружка подрагивает в моих пальцах, но к счастью, окружающие слишком пьяны и, как обычно, ненаблюдательны, чтобы это заметить. Джон, в свою очередь, получает пинок под столом и тоже делает над собой усилие, ещё более бледное, чем моё. Всё это время телефон регистратора находится при деле, и вспышка ослепляет меня снова и снова, освещая и фиксируя этот час моей жизни – мучительный в доселе незнакомом мне смысле. (Иногда наши взгляды встречаются. Я вижу, как мой внутренний крик отдаётся громких эхом в твоих глазах. Тебе хочется рыдать и драться, бить и обнимать меня, и я хочу, чтобы ты сделал всё это – за нас обоих. Мне нужно, чтобы ты сделал это, я никогда бы не смог сделать ничего из этого сам.) Наконец, алкоголь начинает действовать, и мне как-то удаётся выжить. Не заметив, как всё закончилось, и все куда-то разошлись, я оказываюсь на улице тёплой весенней ночью, стоя спиной к большому окну бара. Майк Стэмфорд толкает меня в плечо, вероятно, из дружеских побуждений, и тоже собирается уходить. – Увидимся, приятель! – окликает он меня на прощание. Я не люблю, когда меня называют "приятель", и не люблю, когда меня толкают. Едва мне удаётся вернуть равновесие, как я готов потерять его снова, когда рядом появляется Джон. Солнце в ночи. Теперь, когда мы остались одни, он смотрит на меня открыто. Руки в карманах. Молчит. Смотрю на него в ответ. (Перемирие закончилось – так ты сказал. Это последнее, что ты мне сказал. Такое заявление из уст солдата стоит принимать всерьёз.) – Прости, – начинаю я тихо, – Мне не следовало приходить. Он не отвечает, просто продолжает смотреть на меня в упор. У него тот же взгляд, что тогда в ресторане. Он до смерти хочет это сделать, а я полностью к этому готов. – Теперь можешь бить, – говорю я ему. Его лицо приобретает угрожающее выражение, губы напрягаются и сжимаются, глаза горят. Его движения быстры: он делает два шага ко мне, одной рукой хватает меня за лацкан, как тем вечером, и я жду, когда другая ударит меня по щеке. Вместо этого я чувствую, как рука яростно тянет меня за волосы, заставляя наклонить голову, а затем его губы впечатываются в мои. Шок сковывает меня так же крепко, как его руки. Все мои системы перегружены близостью его лица (твоего мягкого, доброго лица), прижатого к моему (слишком много всего сразу). Его надёжная хватка в моих волосах удерживает меня настолько близко, насколько это вообще возможно (недостаточно близко). Я слышу, как из моего горла вырывается всхлип, судорожно хватаю ртом воздух, и мои губы приоткрываются навстречу его. Вместе со вздохом в меня врывается его запах, и это настолько ошеломляет, что я упал бы, если бы он не держал меня за пиджак (мыло, и пиво, и дом, и сам Джон). Джон, пользуясь возможностью, впивается в мою нижнюю губу и слегка прикусывает её, прежде, чем отпустить. Внезапно обе его руки исчезают, и я падаю спиной на окно позади меня. Я задыхаюсь, я дрожу, я уничтожен и не узнаю сам себя. Поцелуй был слишком недолгим, чтобы оказаться таким разрушительным. Поднимаю на Джона потрясённый взгляд. – Я лгал, говоря, что хочу ударить тебя, – произносит он. – Вот что я действительно хотел сделать. Большие синие глаза совсем недолго задерживаются на мне, затем он поворачивается и уходит прочь. Я стою там ещё несколько бесконечных минут, прежде чем понимаю, что холод на своих щеках я чувствую из-за слёз.