ф и л и с и т а с

Блум — красивая девушка лет шестнадцати — причесывалась у длинного зеркала, ее лучшая подруга, Стелла, поправляла крылья для костюма феи. На столике, на подоконнике, частью на полу у шкафа с обувью, на колонках, на закрытом ноутбуке, на пылившихся весах, в объятьях плюшевого кролика и медвежонка — везде стояли свечи и своими мягкими огонечками трогали вечерние сумерки. Сквозь открытое окно, качая шторы, медленно проникал ветерок в комнату, неся с собой запахи тыквы, воска, конфет и безудержного детского веселья. Это Хэллоуин, детка: сладость или гадость! Где-то хохотали ведьмы.  — Думаю, мы можем идти, — Блум нанесла последний штрих (высыпала на себя банку с блестками) и повернулась, чтобы осмотреть попец (тот тоже выглядел отлично). — Стелла? Зависла, что ли?  — Э-э-э… — блондинка в костюме феи посмотрела на рыжую подругу с похожими крыльями и протянула старую фотографию. — Не хочешь объяснить? Блум взглянула и застыла, так же как Стелла, но ее захватили воспоминания, а не стылый, странный ужас. На фото — крошка Блум лет пяти, вся рыжая и веснушчатая, словно пирог с апельсиновой крошкой, улыбается и махает в камеру лапкой зомби-кролика. А за ней, расплываясь, беловолосая ведьма с жутким оскалом вместо лица и лохмотьями, скрывающими тощее тело. От картинки веяло холодом спустя одиннадцать лет, промораживало до костей и все же взгляд было невозможно отвести, любой, смотревший на фото, застывал, не в силах даже моргнуть и чувствуя, как холод медленно и неукротимо движется к сердцу. Никто не умер еще. А для Блум тот Хэллоуин словно только вчера прошел. Она явственно помнила сладкий и хрустящий вкус маминого пирога с ревенем и вишней, липкую жижу от тыквы на пальцах, которая стиралась легко, но пропитывала кожу, как одуванчиковый сок. Трепещущие огоньки в раззявленных пастях Джеков, кричащие дети, Митси, корчащая рожицы и угрожающая забрать все конфеты в городе, нитка на рукаве комбинезона, которая все болталась и болталась весь день и некому отрезать… Блум потрясла головой, но глаза все равно вернулись к размазанному существу на фото, и она рухнула в воспоминания. Вместе с маленькой Блум, она осталась дома одна, всего на час, но на темный час — с одиннадцати до полуночи. Впервые ей тогда разрешили не спать так долго. Она сидела в коридоре, на качелях, пела кролику колыбельную, чтобы он не боялся, и твердила себе, что смелая. Но тени вокруг, пляшущие от света фонарей, Джеков, проезжающих машин, тараторящего телевизора на кухне! Но страшные звуки — скрипы и вздохи, а ведь у них новый дом и здесь совершенно некому такое делать! Но в животике ледяной еж свернулся и ворочается, и колет, и заставляет нервничать и испуганно оглядываться. В дверь позвонили:  — Сладость или гадость, — пропел женский голос с легкой хрипотцой, словно от мороза. Блум встала на пол, а большая, призраком, воспоминанием в воспоминании, прижала пальцы к губам, переживая, предчувствуя и предвкушая… Девочка подтащила стул к двери и осторожно поглядела в глазок — там стояла ведьма, высокая, с длинными седыми волосами; она держала в одной руке метлу, в другой корзинку, наполненную конфетами до половины, и в ожидании топала ногой.  — Я знаю, что здесь кто-то есть, — обиженным голоском протянула ведьма и ее большие, жуткие глаза блеснули серебристыми звездами, — Сладость или гадость, и не вынуждай меня творить пакости в Хэллоуин.  — Хэллоуин — не Рождество, — шепнул кто-то за правым плечом гостьи. Блум кивнула и спрыгнула на пол, нежно погладила кролика-зомби между ушек и, посадив на стул, убежала за конфетами. Не стоит сердить ведьму в такой праздник. Блум поставила миску с самыми большими конфетами на тумбочку, рядом с дверью, сделала большой вздох, сжала кулачок с солью и открыла. Большая вздохнула, будто плача.  — Привет, малышка, — улыбнулась ведьма, обнажив частокол клыков и облизнулась змеиным языком, — выкладывай, все что есть, — и ткнула под нос корзинку.  — Счастливого Хэллоуина, — улыбнулась Блум на прощанье, вывалив все конфеты, что нашла. Ведьма потрепала ее за волосы и подмигнула старшей, видя ее сквозь время:  — Добрая, щедрая малышка, — она усмехнулась, стукнула метлой по земле, выбивая разноцветные, но холодные искры, — я приду к тебе на другой год. Жди. Блум моргнула и очнулась. Вновь тихо наигрывал джаз, который сильно любил парень Стеллы и от того, она всех доставала заунывными, порой, мелодиями без слов. Вновь смеялись дети за окном. Вновь ей было шестнадцать, а мега блестящие крылья тяжело лежали на спине. Она горько усмехнулась и покачала головой:  — Просто криповая фотка. Не бери в голову. Блум не могла рассказать Стелле, что ждала ту ведьму… столько лет… даже не зная и не пытаясь разыскать в обычные дни. Что из-за одной улыбки и легкой руки в волосах, увлеклась магией и тренировалась с таро и фокусами — удивить Ледяную на следующий год. Что обещание стало клятвой на сердце, а фотография такая не единственная — на каждый Хэллоуин фигура на снимках все четче становилась и ближе.  — Если задержимся хоть на одну минуту, точно опоздаем, — спохватилась Стелла и, взяв сумочку, кинулась к двери, — ты идешь? Что она влюбилась в нее.  — Конечно. Обуваясь у порога, Блум старалась выкинуть грустные мысли из головы, сосредоточилась на технике ходьбы на каблуках, потому что Стелла для ее наряда выбрала просто ошеломительные шпильки. Рыжая застегнула последние крючочки, устало облокотилась на дверь. И выпала:  — Привет, малышка. — Знакомые тонкие, сильные руки, холод — как аура, как плащ, как самые теплые объятья, и этот протяжный голос с легкой хрипотцой. Блум повернула голову, улыбаясь и узнавая. Дождалась. — Сладость или гадость? Блум вывернулась, обхватила ведьму за шею и поцеловала, вкладывая всю страсть и надежду, и страх о возвращении или обмане, и веру, и верность, и жажду…  — Сойдет.