La symphonie

Теру Забравшись с ногам в кресло, я смотрю, как ты бьешь стаканы о стену. Янтарное виски, потом коньяк цвета жженой карамели... Мартини. Женский напиток. Валяешься на диване в концертном платье, длинные светлые пряди волос падают на лицо, скрывая его от меня. — Хи-тян... В ответ – молчание. Ты теперь никогда не отвечаешь, даже не смотришь, вяло перебирая пальцами шелковые кисточки на покрывале. Камиджо говорил как-то, что на самом деле ты просто пугливое эгоистичное дитя. Одинокое и гениальное. А еще он говорит, что ты меня любишь... Как хочу верить в это, боже мой, как хочу. Но ты каждую минуту убеждаешь меня в обратном. Уже почти убедил. — Хи-тян, прекрати, я же не ребенок! А ты не моя мамаша! – смеется Теру, поднимая выше стаканчик с растаявшим мороженым. — Иди сюда, замарашка... Хизаки легонько касается перепачканной щеки Теру языком, слизывая черничное варенье. Затем аккуратно вытирает кончиками пальцев. Такая странная, пока еще привычная нежность... Теру откусывает мягкую вафлю вместе с растаявшей сладостью. — Попробовать хочешь? — Хочу, — отвечает Хизаки. Притягивает к себе мальчишку за локти и нежно, глубоко целует, воруя из его рта предложенное лакомство. Солнце заливает лоджию, играет бликами в гранях цветного витража в окнах... Хизаки-сан полулежит в кресле, целуя маленькие пальчики, испачканные мороженым, словно у ребенка. — Почему ты все время ждешь, пока оно превратиться в сироп? — Я так люблю, — задумчиво отвечает Теру, накручивая на палец светлую прядку Хизакиных волос. — Не нравится, когда от холодного сводит зубы? — Ты снова смеешься... — Смеюсь. Склонившись, Хизаки гладит Теру по груди, ведет ладонями к развороту ключиц. — Ты еще совсем ребенок. И многого не понимаешь. — Не хочу понимать... Они долго сидят на лоджии, лаская друг друга. Один из последних закатных вечеров, проведенных вот так. Пока Хизаки не струсил. Пока не понял, что, сам того не желая, нарушил одно из постановленных им же самим правил – НЕ привязываться ни к кому всерьез. В витраж одуряюще хлещет июльское вечернее солнце. Очередной стакан летит в стену, разбиваясь на мелкие осколки, которые наверняка застрянут в ковре. Завтра встанешь с дивана и непременно напорешь ногу. Хизаки... Что ты делаешь? — Забавно... Ты сидишь возле меня, как будто я собираюсь испустить дух! – хохот, врезающийся в сознание как шип терновника. Дурак. Какой же дурак... И ты ничего не понимаешь. Ладно, если бы ты просто не мог — ты не хочешь. А раньше же все, все было совсем по-другому, помнишь? Раньше ты любил меня, вот тогда я в это верил. А Ками ошибается. Нельзя любить, убивая. — Надо мной кружат вороны. Кружат и каркают. Чего им надо от меня, а? Как думаешь, зайчонок? Смотрю, как ты сворачиваешься клубочком на диване, зрачки опасно расширены. Сегодня ты мало спал и много пил. А еще курил какую-то дрянь, едкий дым которой до сих пор слоями висит в комнате. Внезапно садишься, мутным взглядом глядя сквозь меня. Слежу за твоими попытками дотянуться до журнального столика, затем – как выцарапываешь из пачки очередную сигарету с тонким золотым ободком. Ненавижу смотреть, как ты куришь: несколькими сильнейшими затяжками высасываешь сигарету до фильтра, небрежно стряхивая пепел прямо на ковер или на платье. Иллюзия пошлого поцелуя взасос. Отвратительно. Затем садишься, начинаешь медленно прижигать свое итак израненное шрамами запястье, тыкая тускло алеющим кончиком сигареты... Я не выдерживаю. Резко выхватываю ее у тебя из рук, встряхиваю за плечи, кричу что-то в лицо... Что – неважно. Всегда одно и то же, но тебе глубоко плевать на мои слова, даже если я кричу их до хрипоты и трясу тебя так, что клацают зубы. Со всей силы, наотмашь, бьешь меня по лицу, отшвыривая от себя. Столько злобы... Ты отшвыриваешь меня так, словно я тебе омерзителен. Падаю, больно ударяясь головой о загнутую ножку журнального столика. Из ранки сочится мелкими капельками кровь, но мне плевать. Тебе тоже. Снова мутный взгляд в потолок, и еще почему-то слезы, нежно и деликатно выкатывающиеся из уголков твоих сильно накрашенных глаз, почти не повреждая тени и тушь. — Почему? Кажется, что глаза Теру вмиг увеличиваются от обиды, наполняясь всеми цветами радуги, переливаясь бриллиантами слез. Хизаки стоит перед ним в меховом капюшоне, пряча глаза за очками. Впервые скрывается за очками от него, и Теру это сразу же настораживает. — Мы слишком разные люди. Во всех смыслах. — Хи-тян... — Прекрати звать меня так. Хизаки совершенно спокоен. За темными стеклами очков невозможно уловить выражение его глаз. — Что я сделал не так? Чем-то обидел тебя? Что? – Теру хватает Хизаки за плечи, чуть сильнее, чем положено. Сжимает, надеясь, что это поможет вырвать ответ. Но каменный человек перед ним пугающе отстранен. Словно красивая, но бездушная кукла. Теру, обезумевшему от горя, так хочется сорвать с лица Хизаки очки, увидеть, что за безумие толкает его на такой шаг. — Я перед тобой отчитываться не собираюсь. Каждый сам по себе. Ни «прости», ни слов сожаления. Хизаки-сама никогда ни перед кем не извиняется. Он уходит так же внезапно, как приходит, оставляя Теру в одиночестве. Ключи от квартиры лежат на столе. Тогда я впервые в жизни напился до бессознательного состояния. Тогда же выкурил свою первую сигаретку с марихуаной. Кроме головной боли не помню ничего, не помню, как попал домой, кто меня привез... Не помню последующие дни, которые провел в метаниях по городу, стараясь забыться. Плутал допоздна, пока не начинал чувствовать, что еще немного – и усну прямо на лавочке в парке. Прошел день, два, три. Неделя. Снова дни... Унылые, похожие один на другой. А потом, кажется, в конце второй недели раздался звонок в дверь. Это был Камиджо... Он что-то говорил, успокаивал зачем-то. Как будто я не понимал, почему все получилось так. Он боится, Теру, говорил Ками, боится, что однажды не сможет без кого-то. Он очень хрупкий, очень слабый человек. С ним всегда должен кто-то быть... Тебе всегда нужен кто-то рядом, Хизаки-сама, кто-то, кто заставит тебя понять, что никакая опасность тебе не грозит. Откуда взялась эта непонятная фобия одиночества. фобия загнанного в угол существа, брошенного всеми? Ты становишься сущим ребенком в такие минуты... А со мной тебе приходилось быть сильным. Ты хотел казаться сильным со мной. — Какого тебе черта от меня нужно? Почему не идешь домой, к друзьям, к Камиджо, наконец?! Что ты из меня душу рвешь... Твой хриплый голос выводит меня из оцепенения. Проведя рукой по волосам, я медленно раскрываю ладонь, глядя на кровавый сгусток. Как же больно, Хи-тян... Но больно не оттого, что ты меня ударил. Ты ударил меня в душу. Тихонько подползаешь ко мне, свешиваясь с дивана. Приникаешь к раскрытой ладони, измазанной моей кровью... Сейчас ты настолько пьян, что совершенно себя не контролируешь, становишься опять похожим на того Хизаки, которого я любил. Почему тебе приходится напиваться до такого состояния, чтобы показать свои чувства? Чего ты боишься, Хи-тян? Почему... Непослушными руками обнимаешь меня за талию, тянешь к себе на диван. Лежу рядом с тобой, глядя в потолок. В глаза бьет омерзительно-яркий свет. — Выключи... — Что? — Выключи... его. Ты никогда не позволял мне гасить свет. Выключаю. Горит только небольшой ночник на стене. — Выключи. Мне все равно уже. Тебя бьет мелкая дрожь, но я не понимаю, от страха ли, или от всего выпитого за сегодняшний вечер. — Я тебя люблю, — выдыхаешь мне в волосы, обнимая, припадая всем телом, — Я люблю тебя так, что мне больно где-то в груди. Что-то горит и тлеет, как кончик докуренной до фильтра сигареты. Такой беззащитный... Такой маленький ангел, а я заставляю тебя так сильно страдать. Я не хотел... Не хочу, чтобы так было. Но не могу иначе, прости... Беспорядочные поцелуи в виски, шею, губы. Ты нежен и одновременно напорист, заботлив и эгоистичен, внимателен и безразличен ко мне. Я впервые вижу тебя таким – настоящим. ...Ты не причиняешь мне боли, не кусаешь, больно впиваясь зубами в кожу, не царапаешь. Не делаешь всего того, что обычно составляло наш ночной ритуал в последнее время. Если поцелуй – то чувственный, а не до крови, если объятия – то мягкие, почти невесомые. Не до синяков и царапин на теле. Мне кажется, что я попал под бешеную летнюю грозу. Ты целовал мои глаза, каждый участок обнаженной кожи, каждый палец. При этом говорил что-то еле слышно, горячо шептал на ухо, захлебываясь слезами, теряющимися где-то в моих волосах. Ласкал так чувственно, что у меня голова кружилась, и шли мурашки по коже. Это ты, ты – настоящий! В темноте. На грани. Ты обращался со мной, как с фарфоровой куклой, которая может разбиться в любой момент. Хи-тян, Хи-тян... Я и забыл, каким нежным ты можешь быть. Только вот я отчаялся уже увидеть тебя таким. Так долго стучал в закрытую дверь, так долго сдирал пальцы, скребя ногтями по штукатурке, вгоняя все глубже острые, как иглы, занозы твоего равнодушия, что теперь, когда дверь внезапно распахнулась, и вся твоя любовь, так долго мной выпрашиваемая, наконец, обрушилась на меня — я ничего не чувствую. Ты порушил все старое, Хизаки. Теперь придется строить заново. — Я ухожу. В комнате по-прежнему темно. — Прости. Прости меня... — Зачем просить прощения, если не раскаиваешься? Тебе же все равно, Хи-тян... — Мне не все равно, — тихо, осмысленно. — Может быть. Но ты говоришь так только сейчас. Через минуту от всего откажешься. Опять... И свет, яркий, обличающий все пороки свет снова горит в комнате. И снова от того Хизаки, которого я любил, не остается и следа. Передо мной эгоист, гениальный Творец, гитарист от бога, но никак не тот, кого я мог бы любить. ...И когда я это понял – стало легче. Отпустило. — Ну и куда собрался на ночь глядя? — Домой. Теру уже почти одет. Застегнув куртку и надев кепку, убрав под нее выбившиеся светлые прядки волос, он оборачивается, глядя на Хизаки. Забившись в угол дивана, совершенно обнаженный, тот возвращает ему взгляд полный ненависти и обиды. Сейчас он и в самом деле выглядит как дешевая французская потаскуха... Так его частенько называет Камиджо. — Ты был прав тогда только в одном. Разные люди. В тебе живет два совершенно разных человека. И я знаю, кого я люблю. — Прекрати нести этот бред. Заткнись и выметайся... Ты мне не нужен! Не нужен!!! Я тебя ненавижу! – кричит что есть сил Хизаки, схватив хрустальную пепельницу, и остервенело швырнув ее в закрывающуюся дверь. Упав на подушки он кусает кулак, не давая рыданиям, сотрясающим его тело, вырваться наружу. Мечется в беззвучной истерике, скребя обивку дивана, выдергивая из покрывала длинные шелковые кисточки... Медленно бреду по улицам, чувствуя себя освободившимся от чего-то гнетущего и тяжелого. Скоро рассвет. Камиджо, конечно, прав был кое в чем. Ты и в самом деле меня любишь, как сейчас принято говорить – по-своему. Наверное, подопытных животных тоже любят. По-своему. И дают им лакомства. А потом для общего блага испытывают на них непроверенные препараты. Сейчас я тебя оставил, ушел, поставив точку. Но на самом деле, я это сделал только для того, чтобы ты перестал быть ребенком, требующим ежеминутного к себе внимания. Почему-то я уверен, что ничего плохого с тобой не случится, и зря Камиджо говорил, что ты пропадешь. Будет трудно, непривычно учиться жить по-другому, день за днем пересматривать свои взгляды, менять привычки... Пока не буду тебе мешать. Ты должен сделать это сам, только сам. Ты уже начал меняться... А еще – я знаю, что ты меня любишь. Теперь знаю. Когда темно, когда ты точно знаешь, что никто не увидит твоего настоящего лица – вот тогда ты тот, кто мне нужен. Тот Хи-тян, которого я люблю. Ты сейчас – еще не он. Когда прожигатель жизни Хизаки-сама умрет, я это пойму. И буду ждать, каждый день нося с собой во внутреннем кармане куртки ключи от твоей квартиры. От моего дома ключ у тебя есть. _____________________ Крещендо