Любимая игрушка

— Хочешь, я обращу тебя? — спрашивает он как-то, устав слушать тишину. Вопрос удивляет его больше, чем ее. Больше, чем он готов признать. Поэтому он быстро добавляет: — Лучше, возможно, не станет, но и хуже по крайней мере тоже. Какое-то время Сара просто смотрит на него своими темными глазами, словно пытаясь прочитать что-то внутри. Или думая. Удивляя себя еще сильнее, он надеется, что все-таки думает. В последнее время она почти не встает из кресла, и трость давно уже закатилась куда-то под диван, ненужная и забытая. В последнее время ее руки устают все быстрее, и рисунки получаются какими-то блеклыми. Словно из них ушла жизнь. Словно жизнь вот-вот уйдет из нее. — Нет, — говорит она наконец, отводя взгляд. — Я не хочу… Не хочу быть чудовищем, живущим за счет других. Он не удивлен ее ответом. Разозлен — да, но не удивлен. Не на самом деле. Просто не может понять. Не может понять ее, все еще. Наверное, потому и возвращается сюда, в эту крохотную, пыльную и неуютную квартирку. Сколько он уже сюда приходит? Рэд не помнит. Время… Зачем считать то, что не имеет для тебя смысла? Может быть, прошел год с тех пор, как он увидел ее впервые (изо всех мест — в ночном клубе! «Я хочу жить нормальной, полноценной жизнью», — сказала она тогда в оправдание. И уже само то, что оправдание понадобилось, выдавало, что она думает на самом деле: ей никогда не жить ни нормальной, ни уж тем более полноценной жизнью). Может, прошло десять лет. Нет, не десять — она бы не прожила так долго. Рэд читал о ее болезни, не очень много, но достаточно, чтобы знать. Что-то в генах, какая-то неудачная мутация, медленно и неумолимо разрушающая ее тело. То, что даже обращение полностью исправить вряд ли сможет. Но точно сможет остановить. И все же она отказывается. — Ты и сейчас живешь за чужой счет, — ухмыльнувшись, заявляет он. Злость крутится внутри, ищет выход, иррациональная злость, что раздражает еще сильнее. — Твои каляки-маляки никому и даром не нужны. — Вскинув предупреждающе руку в ответ на ее возмущенный взгляд, он любезно поясняет: — Они не приносят реальной пользы. Никакой. Без твоих рисунков в мире не изменится ровным счетом ничего, и ты сама это знаешь. Они не могут никого накормить, одеть или согреть. Они бесполезны. — Как и я, — неожиданно соглашается она, низко опустив голову. — Без меня в мире тоже не изменится ровным счетом ничего. Ноздри щекочет запах чего-то горьковато-соленого. Слезы. Это слезы. Сара плачет. Рэд молчит, чем снова себя удивляет. Он знает, как вызвать ее возмущение, ее злость, ее страх. Он знает, что со всем этим делать. Он, оказывается, понятия не имеет, что делать с ее поражением. — Обращение в вампира не сделало меня кем-то другим, — говорит он наконец. — Я всегда был таким. По правде, он не считает себя чудовищем — он живет так, как велит его натура. Разве это не то, что делают все? По правде, он не помнит, каким он был. Все, что он помнит, — это ночи, а позже и дни, выкрашенные красным. Его любимый цвет, и он не представляет, как могло бы быть по-другому. Он пьет жизнь взахлеб, наслаждаясь каждым глотком… Просто однажды этого пьянящего напитка становится слишком много. Можно ли упиваться тем, что ты не можешь выплюнуть обратно, как бы ни старался? — Нет, — качает по-прежнему опущенной головой Сара, — нельзя. И Рэд внезапно понимает, что задал вопрос вслух. Впрочем… она же все равно ни черта не поняла, он уверен. Она снова молчит. Скучная. Все здесь скучное. Что он вообще тут делает?

***

Душные городские сумерки охотно принимают его в свои объятия, укутывают в сотни слоев огней, ароматов и человеческих эмоций, успокаивая и расслабляя. Запахи раскаленного асфальта, промышленных газов и бензина перемешиваются в единый пьянящий коктейль, и ему хочется вогнать его себе в вену. Наполнить шприц, всадить иглу — и ловить кайф, чувствуя, как разгоняется кровь, шипит и брызжет, словно обжигающая лава, вливающаяся в океан. Рэд хочет впитать в себя ночь, поглотить ее без остатка, заполнив алчную, ненасытную бездну внутри. Свернув на Уилмингтон-авеню, он прибавляет скорости, проезжает больницу Августа Хокинза, и, попетляв по развязкам, оказывается на 105-м шоссе, где, наконец, вдавливает педаль газа в пол — здесь его новенький «Астон-Мартин-Вулкан» может показать всю свою мощь. Здесь он наконец-то чувствует свободу.

***

В «Авалоне» душно, дымно и потно. Как всегда, впрочем. И это именно то, что ему нужно. Толпа, разгоряченная, без тормозов несущаяся в едином порыве к единой же цели — получить удовольствие. Любыми способами. Идеальные жертвы. Целое стадо только и ждущих его выбора агнцев. Рэд не торопится. Сегодня ему нужно что-то особенное, что-то, что позволит смыть горечь во рту, странный, невероятно прилипчивый полувкус-полузапах, которому он никак не может найти название. Или хотя бы определить его источник. Наконец, сглатывая последние капли из вены какой-то несостоявшейся актрисульки, воняющей приторно-сладкими духами, он вспоминает — формалин. Морг. Так запах формальдегида и метанола накладывается на первые витки разложения. И это не имеет никакого смысла — последний раз он был в морге… давно был, когда его завела туда случайная жертва. Забавный был случай. Ему сразу приглянулся тот странный тип, кто знает чем, может, скованной, будто ему неудобно в собственном теле, походкой, может, бегающим взглядом… Да, наверное, в глазах и было дело — какой-то лихорадочный, чуть пьяный блеск, что-то дикое, но не звериное, скорее больное… Рэду понравились его глаза, и он пошел следом, заинтригованный. Реальность, правда, оказалась довольно скучной, хоть и не совсем банальной. Некрофил. Работающий в морге (судя по легкости доступа и ориентировки) и там же развлекающийся в свое удовольствие по ночам. Откинутые простыни обеспечивали наличие «гостей» на празднике жизни, пока сам «хозяин вечеринки» усердно пыхтел на каком-то относительно свежем трупе. Понаблюдав какое-то время, Рэд заскучал и свернул неудачнику шею прямо в процессе. Все равно отвратительный запах отбил весь аппетит. Да и картинка, которая должна была встретить приходящих первыми работников, получалась слишком уж забавная, чтобы ее портить. Но в целом он был разочарован. Лежащие на столах тела казались жалкими. То, что оставлял после своей трапезы он, всегда еще хранило следы жизни, источало ароматы страха, отчаяния и борьбы. Здесь же валялись туши. Вскрытые, выпотрошенные и зашитые обратно туши. И почему люди так упорно пытаются отмежеваться от животных? Если все, что остается в итоге и от тех, и от других, — кучки мяса и костей, обтянутых шкурой разной степени волосатости. Уходя, он улыбался — ему стать такой тушей не грозило. Да, тогда это еще казалось достойным радости фактом. Но запах… Сейчас? В переполненном клубе, среди выхлопов последних писков парфюмерной индустрии, перегара и пота — откуда? Бред. Тряхнув головой, он обеими руками убирает с лица рассыпавшиеся волосы и снова ступает в бурлящее человеческое море из темного закутка, в котором уединялся для перекуса. Глаза скользят по движущимся в ритме музыки (и вне его) телам, ищут… Вот, тонкая, иссушенная диетами фигурка, обтянутая едва прикрывающим задницу платьем, короткие светлые волосы, топорщащиеся в задорном беспорядке, — кажется, то, что нужно. Возможно, эта будет не такой занудой, как предыдущая, и даже попытается действительно посопротивляться. Несколько шагов, скользнуть рукой по тонкой талии, прижать к себе. Отпустить, дав повернуться. Улыбка. Взгляд сквозь полуопущенные ресницы. Он не красив — Рэд знает, — но он чертовски привлекателен, что намного важнее. Иссиня-черные волосы, бледная кожа, серые глаза и острые, хищные черты — все вместе это складывается в непреодолимо притягательный для женщин образ, проверено. Как мотыльки, они летят, они льнут — они гибнут. Возможно, с этой стоит попробовать сначала секс, думает он, глядя в ее темные глаза. Люди легко ломаются в его руках, но жар их тел порой компенсирует этот недостаток. Якобы неохотно следуя за ним в очередную темную нишу, она смеется, пусто, искусственно, дребезжит, как ржавый дверной колокольчик, утомленный бесконечным потоком посетителей. Она так неубедительно выскальзывает из его объятий, только чтобы спустя мгновение притиснуться еще ближе, изображая уступку чрезвычайно сильному порыву страсти. Опять-таки невыносимо фальшиво. Рэд брезгливо кривится, пряча лицо в изгибе ее шеи. Даже запах ее крови внезапно кажется ненастоящим, почти задушенный вонью пота и дорогих духов. Но он все равно задирает еще выше коротенькое платьице, обнаруживая удобное отсутствие белья, и насаживает ее на свой член, сразу и до упора. Она недовольно шипит, но — снова, снова — наигранно и неубедительно: в ее растраханную дырку разве что паровоз не влез бы. Закрыв глаза и откинув голову, она позволяет вбивать себя в стену, издавая, судя по открытому рту, полагающиеся звуки, должные демонстрировать получаемое удовольствие. Хорошо, что гремящая музыка все заглушает, — наверняка они оказались бы такими же фальшивыми, как и она сама. Внезапно она приподнимает веки и смотрит на него сверху вниз. На полускрытом растрепанными волосами лице играют тени, делая его тоньше, выкрашивая короткие белые пряди в цвет золы и превращая глаза в два темных бездонных колодца, в которых не разглядеть расширенных до предела зрачков. С коротким звериным рыком Рэд кончает и спустя пару мгновений отстраняется, бесцеремонно спихивая ее ноги со своих бедер. Неожиданно оказавшись на своих двоих, она неуверенно покачивается, ступает вперед, ближе, и открывает рот, намереваясь что-то сказать. Лицо, сейчас хорошо видимое в потоке света, искажается гневом — наконец хоть что-то настоящее, мимоходом думает Рэд, одним движением ломая ей шею. Какое-то мгновение он еще держит в руках ее тело, рассматривая, пытаясь понять, что же ему в ней показалось достойным внимания. Она вызывает омерзение. И ничего кроме. Фальшивка.