Любимая игрушка

Он плывет в боли. Она обволакивает со всех сторон, толкая то в один бок, то в другой, накатывает волнами, мелкими, больше, больше, больше… пока наконец неодолимой силой не уносит его с собой в самую пучину, на дно, с тоской, и жаждой, и невыносимым чувством поражения смотреть сквозь толщу вод на недостижимый воздух. Восходящим потоком его выносит наружу, и он жадно вдыхает — боль. Она везде. Пульсирует внутри вместо сердца. Грызет кости, как стая одичалых собак. Сверлит мозг. Выкручивает мышцы. Терзает. Рвет. Жрет. Он весь — боль, и нет от нее спасения, как от самого себя. Минуту без боли. Секунду. Мгновение. Пожалуйста… Он просыпается с этим отвратительным словом на губах. И тут же кривится от омерзения. Опять этот сон. Он ненавидит его даже больше, чем тот, в котором является ему проклятый старый колдун. Еще один осколок памяти. Наверное. Слишком уж ярко, слишком уж… реально. Словно его тело и вправду все еще помнит эту боль, даже несмотря на то, что сам он давно забыл. Открыв глаза, он смотрит какое-то время в темноту наверху, различая смутные очертания потолка. Гораздо ближе, чем тому полагается быть. И размеренное биение человеческого сердца рядом… Где его угораздило заснуть? Одновременно с этой мыслью он поворачивается на бок, чтобы посмотреть на свой будущий завтрак. И замирает. Может быть, ее встревожило его далеко не самое аккуратное движение, а может, тяжелый — и ему даже не нужно зеркало, чтобы это знать, — полный едва сдерживаемой злобы взгляд, но внезапно она открывает глаза, спокойно, неторопливо, будто разбуженная лаской солнечного луча, прищуривается, силясь разглядеть что-то в полумраке, и резко шарахается назад, пытаясь сразу и перевернуться, и нащупать выключатель настольной лампы. Путается в одеяле, судорожно шарит слабой рукой по тумбочке, сбрасывая на пол какие-то мелочи и стакан. Ее сердце заходится в бешеном ритме, и от тела волнами плывет всепоглощающий страх. На какой-то момент Рэд чувствует удовлетворение, прежде чем понимает, что боится она не его, точнее, не именно его — она не способна видеть в темноте настолько хорошо, чтобы знать, кто рядом. Это мгновенно раздувает тлеющие в груди угольки злости до почти неуправляемой огненной ярости. Грубо навалившись на ее тщедушное тело, он быстрым движением включает лампу. Несколько раз моргнув от внезапно вспыхнувшего света, она наконец фокусирует испуганный взгляд полных слез глаз на его лице. — Рэд? Кажется, она еще что-то хочет сказать, приоткрывает рот, хмурится, но так и не произносит больше ни слова. Только вновь опускает веки и расслабляется, делая длинный дрожащий выдох. — И это все? — спрашивает он, подразумевая сразу несколько вопросов: «И это все, что ты можешь мне сказать?», «И это все, что ты способна сделать, обнаружив постороннего в своей постели посреди ночи?», «И это все, что ты хочешь мне сейчас сказать?». Сара не отвечает ни на один. Может, не понимает. Может, не видит смысла. А может, ей и вправду все равно. Он чувствует, как обмякает ее тело, все еще прижатое к кровати его собственным, слышит, как замедляется сумасшедшее стаккато сердцебиения, видит, как разглаживается лицо. Действительно не боится. Его — не боится. Дура. — Что ты здесь делаешь, Рэд? — спрашивает она наконец, не открывая глаз. — А много вариантов? — Будь это кто-то другой… — Ты заочно зачислила меня в святые? — Он отодвигается, садится на кровати, оперевшись на изголовье, и поглядывает на нее искоса. С искренним любопытством. Ему казалось, она чуть-чуть умнее. — Прости, боюсь, я потерял свой нимб в последнем ночном клубе. Наверное, слетел, когда я трахал… — слова замерзают на языке, и он смотрит на разметавшиеся по подушке короткие пепельные пряди, на узкое тонкокостное лицо, внезапно вспоминая свою неудавшуюся закуску. Вспоминая, как добрался сюда, в Комптон, движимый странным сочетанием эмоций. Было желание увидеть — сличить, — было подспудное, все растущее раздражение без определенной причины, было… что-то еще. Что-то, что он, кажется, потерял по дороге или, может быть, забыл, попав в это темное и теплое царство сна. И кошмаров, как оказалось. Точнее, одного, его собственного. На какой-то невероятный миг кажется, что кошмар не закончился, хотя тому нет ни единой разумной причины, кроме подкожного ощущения неправильности. — У тебя другие… развлечения. Со мной, по крайней мере, — говорит Сара, разбивая стеклистый шар окружившей его ирреальности. Темные, кажущиеся почти черными глаза невидяще смотрят прямо вперед, куда-то в дальний, неосвещенный угол комнаты. — Другие способы пытки. Мое тело интересует тебя в последнюю очередь. В конце концов, если бы ты хотел… А она все же умнее, думает он, с отвлеченным удивлением отмечая ее вновь участившийся пульс. Сейчас-то ей чего бояться? Или это не страх, а… что? Когда он поворачивает голову, чтобы посмотреть на нее прямо, ее глаза снова плотно закрыты. Зажмурены даже. Он мог бы задать ей сотню вопросов, мог бы вывернуть все слова наизнанку и заставить ее пожалеть, что вообще их произнесла, мог бы прибегнуть к тем самым словесным пыткам, которые она подразумевала, сыграть на ее тонких, таких доступных чувствах, вызывая к жизни бесчисленное множество ее страхов и комплексов. Мог бы. Но ему… неинтересно? Лень? Неохота возиться? Просто неохота? Едва заметно пожав плечами, он откидывается вновь на спинку кровати и тоже закрывает глаза. Сегодня ему по душе тишина, и к черту все остальное. Особенно — причины.

***

Когда он возвращается на виллу, дом выглядит покинутым. Что, с одной стороны, не так уж и странно — раннее утро не самое любимое время для вампиров. Но с другой стороны — его обиталище никогда не бывает достаточно свободным от человеческих гостей тире потенциальных обедов (даже если они об этом не всегда догадываются), чтобы здесь могло быть настолько тихо. Тишина, густая, как сироп, тянется за ним, пока он идет через просторную гостиную. Вокруг разбросаны пустые бутылки с этикетками на разных языках мира (некоторых из них даже он не знает), иногда встречается одежда и нижнее белье, свисающее с самых неожиданных поверхностей (вроде угла огромного телевизора). Иногда — осколки одного и обрывки другого. И в этом опять-таки не было бы ничего странного (его отсутствие обычно ничуть не мешает, а порой, в зависимости от настроения, и способствует переходу весельем всех мыслимых и немыслимых границ), если бы не одно, но — утром, сразу после рассвета, слуги должны были все убрать. Особенно кровь. Которая до сих пор украшает сюрреалистическими узорами стены, пол и мебель, а в некоторых местах — даже потолок. Его свита никогда не бывает настолько небрежной. Просто потому, что никто не может наверняка предсказать, посмеется ли он, увидев новое дополнение к дизайну интерьера, даст указание вычистить, заменить и перекрасить или же начнет играть в футбол головами тех, кто окажется поблизости, отделив их предварительно от тел. Потому же и никому из гостей подобного бы не позволили — Рэд не особо знаменит своей склонностью сначала задавать вопросы, а потом уже делать выводы. Точнее, знаменит совсем даже противоположным. Сквозь тяжелый полог алкогольных паров и запаха подсохшей (а в некоторых случаях и подпортившейся) крови наконец пробивается новый аромат — горелого мяса. Рэд чувствует, как губы сами собой раздвигаются, обнажая заострившиеся клыки в беззвучном рыке. Он, может, и не особо привязан к своей пестрой и часто довольно раздражающей свите, но посягательство на кого-то из них означает вызов персонально ему. Непростительный в своей наглости. Бездна внутри разевает жадную пасть, словно усмехаясь, без особых усилий поглощая те крохи ясного сознания, которые каким-то чудом еще оставались в нем после прошедшей ночи. В подвал спускается уже ничем не сдерживаемый зверь, на чью территорию покусился чужак. Тела. Много тел. Большинство — иссушенные вампирские. Некоторые — человеческие. Кое-кого он не знает — наверняка те самые гости, которых к Рэду и ему подобным тянет с непреодолимой силой мортидо. Глупые зверьки с их глупыми инстинктами. Но в основном здесь слуги, признавшие его власть прихлебатели и любовницы. Точнее, то, что от них осталось. Сердца, вырванные из женских тел, сложены кучкой на большом серебряном блюде на треноге у самого входа. Дешевая театральщина, фыркает Рэд, проходя мимо. Головы, отделенные от мужских, сложены чуть дальше прямо на полу. На трупах обоих полов отчетливо видны следы пыток. Раскаленное железо. Хороший выбор, когда имеешь дело с вампирской регенерацией. Слишком бросающиеся в глаза, нарочито показные в своей грубости, обширности и местах расположения раны ясно дают понять, что нанесены они не ради получения информации (и как будто Рэду есть что скрывать… или зачем), а ради демонстрации. На свободной стене напротив входа, под светильником (для удобства, не иначе), красуются кривоватые буро-красные буквы: «Поиграем?» Кто бы это ни сделал, он не знает его, думает Рэд. Вся эта постановочность, вся показушность, просто-таки воняющая дурным вкусом и ощущением безнаказанности… Ни единое существо, живое или мертвое, знающее о нем хоть что-то, больше самого факта его существования, не совершило бы такого. И так. Это не просто вызов — это просьба о долгой и очень мучительной смерти. Которую он даже готов удовлетворить, несмотря на всю свою нелюбовь к причинению физических страданий. Смерть от его рук (или клыков) всегда быстрая и максимально безболезненная. На мгновение мелькает сомнение: а так ли уж неосведомлен его неведомый противник? Но… нет. Знающие его знают также о том, как легко он переступает любые ограничения и искажает правила, если вообще допускает саму мысль об их существовании. Рэд — это не правило, никогда не правило. Рэд — это исключение. Одно сплошное исключение из них. А этот идиот просто слеп, как летучая мышь. И туп, как амеба. Так он думает ровно до того момента, пока, повернувшись, не замечает аккуратную табличку, воткнутую в одно из сердец. «Здесь не хватает одного — оно все еще бьется. Тук-тук. Пока. Исправить? :)» И мелкой припиской в самом низу: «Ладно, уговорил, исправлю!» Кто бы это ни был — он знает его очень хорошо. Слишком. Ярость затапливает ревущей волной, чтобы внезапно и неожиданно отхлынуть перед колючим порывом арктического холода, замораживающего вены. Сара…