Любимая игрушка

Он единственный вампир, способный передвигаться при свете дня… Он бывал у Сары не так часто, чтобы в этом можно было проследить закономерность. Не так часто, чтобы ее посчитали важной. Чтобы именно ее посчитали важной… Это обычная ловушка, рассчитанная на первую эмоциональную реакцию… Рэд продолжает подбирать причины, по которым ему не надо сейчас мчаться обратно в Комптон, безжалостно убивая новенький «вулкан», в то самое время, когда делает именно это. Мчится. Потому что есть специальные тонированные стекла, и в Комптоне он проводил хотя бы один день в неделю, а то и больше, и ловушка значит, что там его будут жать. А он очень, очень хочет встретиться один на один с неведомым наглецом. Его игрушки неприкосновенны. Пока он сам не решит иначе. Пока он с ними не наиграется. А с Сарой он еще и близко не закончил. Наблюдать за ее каждодневной бессмысленной, заранее проигранной борьбой с собственным телом — интересно. На удивление. Как старательно она притворяется, что все в порядке, что ее жизнь не заканчивается, даже толком не начавшись, так и не став настоящей жизнью хотя бы на один день. Как с жадностью смотрит на свои виртуальные миры, только что нарисованные на экране ноутбука, отчаянно пытаясь сделать вид, что не хочет туда, в другую реальность, в другую себя — здоровую и сильную. Вызывать у нее эмоцию за эмоцией и смотреть, как они играют на ее тонком лице, меняя его до неузнаваемости без всяких масок, — интригующе. Следить за сотней выражений, разгадывая, что стоит за каждым из них. Видеть, как упорно цепляется она за свое жалкое существование, безуспешно пытаясь понять, почему она все еще продолжает, почему еще не сдалась, — забавно. Почему — потому что «зачем» для нее очевидно не может иметь никакого смысла. Зачем — это будущее. Которого у нее нет в любом случае. Несмотря на всю ее слабость и внешнюю блеклость, Сара — забавная. Самая забавная из его игрушек. Единственная по факту в последнее время. И если кто-то посмеет… Рэд выпинывает мысль из головы и сильнее жмет на газ, едва не ломая руль в мертвой хватке пальцев, жаждущих совсем другой цели. Никто не посмеет. На следующем повороте покрышки визжат особенно пронзительно.

***

Первое, что он чувствует, входя в квартиру через незапертую дверь, — запах крови. И секса. Из горла рвется рык, но он давит его. Два шага — спальня. Пусто. Еще три — гостиная. Сара лежит на полу возле перевернутой коляски, беспомощно раскинув вывернутые назад руки. Поза явно неудобная, но она не шевелится, и на какое-то мгновение Рэду кажется, что не шевелится — вообще, даже ее спина, прикрытая лоскутами разодранной футболки. Не дышит. Время загустевает, цепляется за плечи, за ноги липкими щупальцами — не двинуться. Лишь взгляд выхватывает то разбитый ноутбук с погасшим экраном, то осколки чашки рядом, то пятна крови на ее голых бедрах. На правой ягодице они складываются в кривоватое, но ясно различимое сердечко. Сара неожиданно всхлипывает, тихо-тихо, едва слышно, — и все отмирает. Кажется, что из ее тела неудержимым потоком льется кровь, хотя ни одной раны не видно. Льется, течет горячими, исходящими паром струями, расплывается по всему полу, ползет на стены против всех законов физики, взмывает крупными густыми каплями в воздух, заливая все вокруг, выкрашивая в его любимый цвет — красный. Цвет ярости. Рэд стоит и смотрит на тело на полу будто сквозь алую призму. Кровавое сердечко становится почти неразличимым. Но он знает, что оно там. Знает, что это не он успел и спугнул потенциальных убийц — ее оставили в живых. Специально. Продуманно. Сглатывает тошноту, которой не может чувствовать в принципе. Она отвратительна. Сара — отвратительна. Подходит ближе и снова просто стоит, не в силах заставить себя… прикоснуться. Борется с разрастающимся внутри омерзением, протыкающим орган за органом, нерв за нервом, клетку за клеткой тоненькой, болезненно острой иголкой. Невыносимо… Невыносимо хочется ударить распластанное на полу тело, смять, разломать, заставить его не быть похожим на Сару. Заставить не быть ею. Или разодрать себе глотку, грудь, живот и выцарапать оттуда эти бесчисленные жгучие иглы. Изнутри опять поднимается рык, низкий, вибрирующий, от него дрожит грудная клетка, и мерзкие уколы чаще проходят мимо цели. Сделав еще шаг, он бесцеремонно хватает Сару за плечо и переворачивает на спину. Она стонет, по щекам текут слезы, а из уголка разбитого рта — кровь. Пытается лечь на бок и свернуться клубком, но Рэд держит крепко. Как бы ни было противно. — Кто это был? — спрашивает, склоняясь к самому лицу. Ярость сдавливает горло, и получается лишь хриплый, чужой какой-то шепот. В ее глазах — ужас, неосмысленный и всепоглощающий. Еще никогда она не смотрела на него так, но удовольствие от новой эмоции так и не появляется. Рэд грубо встряхивает ее, и она отчаянно мотает головой. — Не… н-не… знаю. — Знаешь. Видела. Кто? — опять прорывается рык. Рэд чувствует, как заостряются и выдвигаются из челюстей клыки, как сужаются и вытягиваются зрачки, превращая мир вокруг в болезненно четкое замедленное кино. Цвета теряют свои оттенки, приобретая взамен острую, режущую глаз яркость. Стоящая в квартире вонь становится тошнотворно невыносимой. Их было трое — сейчас он ясно это чувствует. С ней — трое. Трое чужаков. И еще один запах, совсем слабый, ускользающий, словно нарочно играющий в прятки, мелькает где-то на границе сознания. Не похожий на три предыдущих. Но такой же чужой. Не имеющий права на существование где-либо поблизости от его собственности. — Пусти, — скулит Сара, слабо скребя по его руке тонкими пальцами с короткими ногтями. Под ногтями — темная, загустевшая кровь. «На что ты рассчитывала, идиотка? Хотела победить вампира? Троих? Ты слишком слаба, чтобы даже человеческой мрази сопротивляться», — хочет он ей сказать, но не говорит. Потому что какой смысл? В живых ее оставили и так. И даже врач, кажется, не нужен. Просто ее уже давно не должно было здесь быть, в этой тусклой, затхлой, пыльной конуре. Но если бы она была на вилле… Сдавив двумя пальцами ее подбородок, Рэд смотрит прямо в темные, тусклые, с покрасневшими белками глаза. — Опиши. Ужас вспыхивает с новой силой, издевательски скалится из ее зрачков. — Нет. — Прекращай ныть. Теперь у тебя по крайней мере раз в жизни был секс — можешь хвастаться этим. А теперь описывай, с кем этот секс был, хочу с ними поговорить. Ну там, спросить, понравилось ли… Он кривит губы в подобии усмешки, глядя, как расширяются ее глаза и страх уступает место чему-то другому. Злости? Нет, это же Сара. Отчаянию, вероятно. Боли. Не той, что в теле, — той, что в душе. По нервам проходит приятная прохлада, чуть приглушая жгущую все внутри ярость, и Рэд внезапно осознает, насколько сильно ему этого хотелось — причинить ей боль. Невыносимую. Сара приоткрывает рот, и он подается вперед, готовый слушать, но из ее горла вырывается только крик. Нет — дикий, звериный вой. С неожиданной силой сбросив его руку, она поворачивается-таки на бок и скрючивается, изо всех сил подтягивая голые тонкие ноги к груди, на которой уже наливаются синяки. И плачет. Взахлеб, нечленораздельно бормоча что-то между всхлипами и короткими вскриками. Кажется, ругает кого-то. Может, его, может, их. — Черт бы тебя побрал, Сара, — говорит он, садясь рядом на пол и опираясь спиной на колесо ее перевернутого кресла. Оно скользит пару дюймов по ковровому покрытию и останавливается, стукнувшись о стену. — Черт. Бы. Тебя. Побрал. Ее тело горячее, будто в лихорадке; влажная, липкая кожа обжигает, хоть он и старается не прикасаться к открытым участкам. И не дышать — запахи вызывают лишь новую вспышку омерзения. Чужие. Тошнотворно чужие. Сара пару раз пробует отпихнуть его, неуклюже, слабо — руки ее уже едва слушаются. В конце концов смиряется и просто сворачивается в еще более плотный комок у него на коленях, продолжая рыдать. Лишь спустя какое-то — долгое — время она начинает мелко дрожать, пока наконец не затихает совсем. Рэд еще долго сидит, запрокинув голову на ободок колеса, глядя в потолок и слушая тишину. И пытается понять, куда — и когда — ушла ярость. Внутри пусто. Только где-то глубоко-глубоко что-то надоедливо, тянуще, омерзительно ноет.

***

Рэд делает еще один круг по комнате — как зверь в клетке, и сравнение ему ни хрена не нравится, — и останавливается перед Сарой. Снова. Она сидит в своем кресле, прямая, кажется, болезненно напряженная, но на самом деле — никакая. Словно ее тут вообще нет. Глаза смотрят в одну точку, где-то позади него, и то, что на пути ее взгляда находится далеко не прозрачное тело, ничуть ей не мешает. Она смотрит, но не видит. Точнее, видит что-то совсем другое. То, что не здесь. И это вызывает очередную вспышку бешеной злости. Его игрушку, его любимую игрушку сломали другие. Это было только его право. Его — и ничье больше! Как они посмели?.. И кто эти чертовы «они»?! — Они будут умирать очень долго, Сара, — повторяет он в который раз. Звуки с трудом проходят через сведенное судорогой ярости горло, превращаясь во что-то грубое и рычаще-раскатистое, почти нечленораздельное. Без разницы — она все равно не слышит. С трудом — и несколькими пощечинами и криками — ему удалось-таки выудить у нее описание троих недоумков, решивших закончить жизнь весьма экзотическим самоубийством, сразу по приезду в отель, но на этом все и закончилось. Дальше — молчание. Пугающее раздражающее молчание. Четвертого (четвертую? Запах… странный, неуловимый и в то же время навязчивый, словно надоедливая полустертая деталь из нечеткого сна) Сара просто не видела. А между тем все инстинкты твердят Рэду, что именно этот некто — его цель. Его враг. Наглый и глупый, хотелось бы считать, но все те же инстинкты твердят: жесткий и хитрый. За дверью, в гостиной приличного, но далекого от его обычных стандартов номера усердно пытаются слиться с обстановкой Милош, Дэнни и Сэм — единственные выжившие из немалого числа его слуг, которых спасло лишь то, что они остались на дневной сон в квартире последней жертвы. Почему он не остался у Сары? Тряхнув головой, Рэд запускает пальцы в уже взлохмаченные волосы и взъерошивает их еще больше. Они ждали, пока он уйдет. Они бы все равно не напали раньше. Был ли и вправду среди них главный? Тот, кто затеял игру? Или этот почти фантомный запах — обманка? Нападение на виллу произошло где-то часа в два-три, — мог быть. Успел бы, пока Рэд маялся дурью в «Авалоне», доехать в Комптон и занять там наблюдательный пост. Мог даже планировать нападение раньше, и тогда Рэд ему помешал. Мог… Он может быть кем угодно и где угодно. Даже с данными Сарой описаниями и доступными ему запахами память Рэда упорно — привычно — молчит. Слишком долго он заглушал ее голос, чтобы теперь надеяться на сколько-нибудь внятные ответы. Если у него и были враги — он их не помнит. Черт, да он даже лица собственных любовниц, пока они относительно живы, помнит не всегда. Как и имена, и обстоятельства их встречи и обращения. Его память — огромная черная дыра. Все, что в нее попадает, — изъятию и восстановлению не подлежит. — Они будут дни и ночи напролет умолять о смерти, — говорит он еще раз, отворачиваясь к окну, за которым ярко пылает закат. Обычное успокоение от огненных красок не приходит — вместо него внутренности грызет беспокойство раздражение. — Как только я их найду… Он не говорит «если» — никаких если, пусть на это и понадобится пару сотен лет. У него может не быть подспорья воспоминаний обо всех, кто встретился на долгом пути, но у него есть время. Бесконечные запасы. И сделать они, кем бы эти «они» ни были, ему ничего не могут. Вообще. Ему нечего бояться. Что за чушь лезет в голову? Ему — и бояться? Как эти слова вообще встали в его сознании в одном ряду? Запрокинув голову, он смеется. Смех получается глухим и пустым и обрывается резко, едва только взгляд зацепляет на периферии молчаливую фигуру в инвалидном кресле. Что делать с Сарой? Даже сломанным игрушкам можно еще найти применение, именно поэтому она здесь. Возможно, даже починить, мелькает в голове, но Рэд тут же отбрасывает мысль — он не мозгоправ и ремонтировать поломки в чужих душах не умеет, он способен разве что доломать окончательно. Впрочем, может, в этом и есть выход. Кто знает, в какие узоры удастся собрать получившиеся осколки? Подойдя к двери, он рывком открывает ее и окидывает острым взглядом мающуюся там троицу. Милош — мелкий, чернявый, хитрый и изворотливый, умеет втираться в доверие как к людям, так и к вампирам, что совсем удивительно. Сэм — голубоглазый блондин с телом атлета и невинным лицом потерявшегося ребенка, силен и не глуп, но и умом особым не блещет. И Дэнни. Невыразительное лицо, чуть полноватое тело — и полное отсутствие эмоций. Исполнительный, однако непонимание, что творится в этой ничем не примечательной башке, исключает его из списка тех, кому Рэд может доверить что-либо важное. Например, Сару. Всем — больше сотни, и то, что они выжили рядом с ним на протяжении хотя бы этого времени, говорит о многом. Все — напрямую обязаны ему своим текущим существованием. Трое — это не много. Но есть еще в этом городе и близлежащих те, у кого долг по отношению к нему пусть не так серьезен, но и не мал. И те, кого можно купить. И те, кому стоит просто пригрозить. У него есть ресурсы и кроме памяти. — Дэнни, поедешь на виллу, разнюхаешь все в округе: кто, что и когда там делал. Они не могли прилететь по воздуху, должны остаться следы. — Вообще-то могли, но тогда это должны были зафиксировать камеры ближайших соседей. По взгляду и уверенному кивку понятно, что Дэнни думает в том же направлении. — Милош, ты оправляешься в Комптон и не возвращаешься, пока не узнаешь у соседей все, вплоть до того, какая собака когда чихала. — Еще один кивок, Милош чуть улыбается. Впрочем, это его обычное выражение. Мимолетно Рэд думает о том, что же такого веселого он видит в жизни, что даже ему, Рэду, не всегда заметно. — Сэм, ты остаешься здесь. И если к моему приезду на голове Сары хоть одного волоска будет не хватать… — он оставляет угрозу висеть в воздухе, позволяя додумать остальное, и выходит из номера, ни на кого больше не глядя. Им еще придется подождать, пока солнце сядет окончательно, но его это, к счастью, не касается. У него и так слишком много дел на сегодняшнюю ночь — ему требуется то, в чем нужды не было уже очень долго, — армия. Потому что, может, его противнику и кажется, что это всего лишь игра, но у Рэда другое мнение. Это война.