Любимая игрушка

Еще только открывая под утро дверь, Рэд понимает, что что-то не так. Кровь. Слабый, едва ощутимый запах — но он есть. Более того — запах конкретно этой крови ему очень хорошо знаком. Внутри нарастает мерзкое ощущение дежавю. Какая мразь поставила этот конкретный кусок его жизни на повтор? Глаза мгновенно меняются, и зрение соскальзывает в режущую яркость. Клыки царапают нижнюю губу, а медный аромат ударяет в нос в разы острее. Направляясь прямо в спальню, он не сразу замечает забившегося в самый дальний угол гостиной Сэма. Белобрысый амбал, который выше его почти на целую голову, стоит на коленях, еще и согнувшись в три погибели, явно всеми силами пытаясь казаться меньше. Максимально безобидным. Умно. Было бы, если бы Рэд не был в такой ярости, что ни одна мысль просто не в состоянии пробиться через эту ревущую огненную стену. Несколько скользящих шагов, и… — Я ничего не делал, клянусь! Не прикасался к ней! — Слова воспринимаются как посторонний шум, мелкая помеха, точно такая же, как и вскинутые в попытке защититься руки. Рэд резко отбивает их в сторону и снова делает выпад к сердцу. — Она жива! Сара в порядке! Пожалуйста, хозяин! Это на мгновение замедляет его, позволяя задуматься. Сэм сильный, он еще пригодится. И что он там скулит? — Что?.. — рычит он в искаженное страхом лицо, одной рукой подтянув Сэма поближе. Той самой, которой всего пару секунд назад собирался вырвать ему сердце. Вопрос не закончен, но это все, что способно пропустить сейчас его горло. К счастью (своему же), Сэм и так понимает. — Сара жива. Спит. Я думаю. Она порезалась. Руку порезала. Хотела… — он замолкает, мнется, и Рэд просто разжимает пальцы, позволяя ему осесть обратно на пол. Сара жива. Остальное можно спросить у нее. — Но я не трогал ее, клянусь! — летит ему в спину, когда он уже стоит у двери в спальню. И чего заладил, спрашивается? Если Рэд не убил в первые две минуты, велика вероятность, что уже и не убьет. Разве что таки трогал… Если хоть пальцем коснулся… Утихший было ураган внутри снова набирает обороты, и дверная ручка просто сминается в его ладони, а дверь отлетает со стуком в стену. Сара здесь. Лежит на широкой кровати поверх одеяла, по привычке свернувшись клубком, и вскидывает голову на неожиданный шум, сонно моргая. — Рэд? Что?.. Он видит, когда просыпается ее разум. Память. И вспыхнувший было в глазах мягкий свет гаснет. Резко, словно свечку задули. А Рэд и не замечал до этого момента, что она горела. Подойдя, он бесцеремонно хватает ее левую руку, одним движением разрывает бинт и смотрит на несколько недлинных порезов вдоль запястья. — Какого хрена, Сара? Ему не надо спрашивать, как именно она порезалась, — он, может, и не человек давно уже, но как люди режут себе вены — знает прекрасно. Она молчит. Смотрит на покрывало, будто никого тут больше нет. И сейчас она не похожа на ежа, да и на мышь разве что только мокрую и облезлую. Хочется встряхнуть ее хорошенько. Нет, даже схватить за плечи и трясти так, чтобы зубы стучали, пока мозги не встанут на место. Пока в этих темных глазах, которые она так упорно сейчас прячет, не появится прежнее выражение — желание сражаться до последнего. Такая непонятная ему жажда жить, вопреки всему и всем. — Если хотела попрощаться с жизнью, надо было меня попросить. Зачем продукт переводить? — небрежно бросает он вместо этого, выпуская ее руку. Та безвольно падает, оказываясь в той самой точке, которую Сара выбрала для своего гипноза. Сара продолжает смотреть, словно ничего не поменялось. Даже не вздрагивает. — Я попросила… — говорит она тихо, — Сэма. Он отказал… ся. — Умный потому что. И жить хочет. Ты тоже, помнится, хотела. — Да. Хотела. Послушать орган в Риме, выпить кофе в Вене, покататься на гондоле в Венеции, посмотреть на Париж с Эйфелевой башни, быть обкусанной москитами в сельве Амазонки. Станцевать на карнавале в Рио, в конце концов! — Сейчас она улыбается, Рэд видит, но ее разбитые губы дрожат и кривятся, и глаза наверняка блестят не от восторга. — Я всегда хотела танцевать, знаешь? И бегать. Просто так, навстречу ветру, в парке или в лесу. И ходить на прогулки. Не только туда, где проложены подходящие для коляски дорожки, но туда, куда я захочу. Подниматься в горы, спускаться в овраги, бродить по развалинам, развести костер на крутом берегу горной реки… Понимаешь? — Подняв голову, она требовательно смотрит на него. И да, слезинки уже катятся по щекам. Сердито стерев их, она кивает сама себе, снова отводя взгляд. — Конечно нет. — Многое… — Я хотела быть способной хотя бы убежать, когда какие-то ублюдки… — Заткнись, Сара, — его голос гораздо ниже, чем обычно, как всегда бывает в минуты резкой вспышки ярости. — Вампир быстрее человека, любого человека, хоть гребаного чемпиона мира по бегу. Она просто продолжает говорить, словно не слыша: — Чего я точно не хотела, так это чтобы мое тело… чтобы мной попользовались, как… как… — Заткнись! — рычит он ей прямо в лицо, схватив за плечи, хотя Сара и сама продолжать уже вряд ли в состоянии: давится только словами и слезами и отворачивается, будто это поможет ей спрятаться, сбежать из ее неуклюжего, бесполезного тела. — Ненавижу! Ненавижу! — Рэд бы подумал, что его, но она с остервенением царапает ногтями собственную кожу, пытаясь впиться слабыми пальцами как можно глубже. — Себя! Тебя! Всех ненавижу! Все! Запах крови заливает тесную комнату. Рэд отступает назад, предупреждающе тянет: — Сара… Она вскидывает глаза, какое-то мгновение просто смотрит на него сквозь слезы, а затем, сглотнув, протягивает исцарапанные руки. — Сделай что-нибудь. Пожалуйста. Ты же… хочешь, я вижу. — Многое из того, что ты назвала, вполне возможно. Деньги могут все или почти все. — У меня их нет. — У меня есть. Я могу дать тебе почти все, что ты хочешь, Сара. Многое. — Зачем? — спрашивает тихо, глядя с каким-то болезненным любопытством. — Зачем это тебе, Рэд? Я — зачем? — Надо же мне как-то развлекаться, долгая жизнь неизбежно приводит к скуке, — пожимает плечами Рэд. — Ты моя, Сара. Ты — моя. Смирись. — Твоя? Домашняя зверушка? Думаешь, выгуливание облегчит скуку? Заведи собаку. — Они долго не живут. — Так и я не проживу. — Проживешь. Вампиром — проживешь. — Ты опять? — Тебе даже может стать легче. Будешь снова ходить. — С моим-то везением? — Уложив голову на согнутую в локте руку, она смотрит в стену невыразительным взглядом, видя что-то, недоступное ему. Это раздражает, и Рэд опускается на пол возле стены, перекрывая ей обзор в ту неведомую даль, куда ушли ее мысли и куда явно хочет последовать она сама. Моргнув несколько раз, Сара нехотя сосредотачивается на нем и монотонно продолжает: — Жить за счет крови. Всегда зависеть от других, потому что даже… — запинается, морщится, сглатывает, — охотиться я сама не смогу, скорее всего. Не говоря уже о том, что не захочу. Потерять одну из последних радостей в жизни — солнечный свет. Жить в постоянном страхе в ожидании кола в сердце… — Знаешь, если тебе сейчас всадить кол в сердце, ты тоже вряд ли выживешь, — фыркает Рэд, не удержавшись. Напряжение почти отпустило, злость стихла. С такой Сарой он знает, как обращаться. — Давай. Накатившая расслабленность не дает понять сразу, и он тупо переспрашивает: — Что? — Кол в сердце. Пулю в лоб. Сломай шею. Или выпей всю кровь. Мне все равно. Все равно как. — Какое-то время они просто смотрят друг на друга. Наконец Сара отводит глаза, тусклые и пустые, и едва слышно добавляет: — Я просто… устала, наверное. Устала хотеть невозможного. Устала ждать, что однажды, совершенно неожиданно, вопреки всем законам природы, произойдет чудо… Просто устала. Не могу больше. Не хочу. Черт, Рэд, ты слышал мои «мечты», — она, едва двигая пальцами, изображает кавычки, как если бы их не было ясно слышно в ее презрительных интонациях, — просто… просто список банальностей. То, чего я всегда хотела, потому что так принято, потому что такого принято хотеть. Ничего из этого не мое. Я понятия не имею на самом деле, понравилось ли бы мне в Париже. Может, я высоты боюсь… Все, чего мне когда-либо хотелось… Все, чего когда-либо хотелось именно мне… это все такое… мелкое… нелепое… как я сама, наверное. — Глядя куда-то в пустоту расфокусированным взглядом, она еще сильнее кривит губы, непривычно, издевательски ухмыляясь. Ей не идет. — У меня даже настоящих желаний собственных нет, Рэд, зачем мне?.. «Жизнь» она так и не произносит, но это и не нужно. Он стремился именно к этому. Когда-то давно — или не очень, — когда увидел ее в первый раз. Когда впервые узнал ее самое заветное желание — полную противоположность его собственному. Это казалось таким забавным — разбить хрупкую скорлупку, оберегающую ее мечты, вытащить на свет и посмотреть, как они рассыплются в пыль, корчась в ярких лучах реальности. Заставить ее увидеть все по-настоящему. Заставить ее хотеть того же. О, это была воистину презабавнейшая игра, и выигрыш бы его порадовал как ничто иное. Если бы у него не украли эту победу. Присвоили нагло и бесцеремонно. Кто-то другой заставил ее выкинуть белый флаг. Одним движением скользнув из сидячего положения, Рэд оказывается на коленях прямо у кровати и, схватив за подбородок, заставляет смотреть в глаза, тщательно выговаривая слова: — Знаешь, а я ведь могу и не спрашивать. Могу обратить тебя прямо сейчас. Могу… — Я выйду на солнце. — Тебя будут стеречь двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. — Однажды сторож отвернется. И я встречу рассвет. Как думаешь, он будет особенно красив? В последний раз все должно казаться особенным, так ведь? Когда понимаешь, что больше никогда-никогда… «Я не знаю, Сара», — хочет он ей сказать. «Это то, чего я никогда не смогу узнать», — признается молча. «Не умею. Не способен. Не дано», — думает с привычной уже злостью. «Проклятый колдун. Откуда он знал? Как он мог знать меня настолько хорошо?» Легким движением освободившись из некрепкого захвата, Сара утыкается лицом в подушку, не говоря больше ничего. Рэд тоже не произносит ни слова вслух. «О чем молчишь сейчас ты, Сара?»