Любимая игрушка

Темнота абсолютна. Непроницаема. Вездесуща. Кажется, что в мире не осталось больше ничего, кроме темноты. И боли. Появляется свет — и боль возрастает, множится, как отражения в кристалле. Он ненавидит свет гораздо больше, чем темноту. Воспаленные, опухшие веки жжет, и даже зажмуриться безболезненно не получается. — Ну что, ты готов к продолжению, малыш? — тихо смеется кто-то безликий. Он даже не может понять, мужчина это или женщина. Чудовище — наверняка. — Ну же, моя любимая игрушка не может сломаться так быстро. Давай, малыш, кричи. И он кричит. Когда раскаленный прут медленно, почти ласково скользит по груди, по животу, по бедру… Когда чья-то уверенная рука вырезает ножом узоры прямо над сердцем. Когда капли кипящего масла падают на кожу. Когда тонкие, адски горячие иголки впиваются в плоть, всегда в разных, вроде бы наугад выбранных местах, но каждый раз, кажется, все больнее и больнее… Кричит, когда просыпается. Сара трясет его за плечо, в ее темных глазах — смятение, непонимание и беспокойство. Грубо отпихнув ее руку, он садится на постели и медленно выдыхает. Если бы его сердце все еще могло биться, сейчас бы наверняка колотилось как безумное. В дверь стучат, голос Дэнни раз за разом вопрошает, все ли в порядке, — заходить им строжайше запрещено даже в случае пожара или внезапного апокалипсиса. — Отвали! — рявкает Рэд на очередной вопрос, и Дэнни понятливо затыкается. И Рэд даже представлять не хочет, что они там себе навоображали. Что они тут с Сарой жесткие бдсм-игры затеяли? Да хоть бы и так, в конце концов. К черту. Все и всех. Откинувшись на подушку, он вспоминает свой сон. Осторожно, будто ядовитую змею разглядывает. Ну, если бы ядовитые змеи были для него все еще опасны. Увы, послушная и натренированная память споро стирает ощущения и слова. Даже если там было что-то, кроме темноты, перемежающейся вспышками света и боли, — ему этого не узнать. Даже если там скрывается его нынешний враг — сомнительно, но чем черт не шутит; что-то же этому идиоту от него понадобилось, — у него очень выгодное укрытие. Созданное самим Рэдом. Его противник в темноте, тогда как сам Рэд стоит на свету, словно актер на сцене. Его отлично видно, а вот сам он не видит ничего, слепой, как чертова летучая мышь. И никак эту темную коробку, хранящую его воспоминания, не расковырять… Есть, конечно, человеческие специалисты, которые могли бы, но Рэду смешно уже при самой мысли о визите к такому. «Мне бы вспомнить свое прошлое, доктор». «Насколько глубоко будем копать? Насколько далекое прошлое вы хотите вспомнить?» «Да понимаете, доктор, мне бы тысячу-вторую…» «Дней?» «Лет, вообще-то. И знаете что? Давайте сразу три — тут такая штука… я точно не помню, сколько их было». «Боюсь, вы ошиблись адресом, астрологи и прочие почитатели переселения душ не в этом квартале обитают». «Не уверен, что даже в существование душ верю, доктор, не то что в их переселение. И не надо никому звонить, не надо, а то покажу вам фокус, после которого вас же и заберут те, кому вы звоните». Да, это определенно было бы смешно, и возможно, при других обстоятельствах он бы занялся чем-то подобным просто забавы ради. Жаль, но развлекаться Рэду сейчас хочется меньше всего. Он чувствует на себе пытливый взгляд Сары, но не поворачивается к ней, так и лежит, глядя в потолок и думая, думая, думая. О том, что уже сделано вчера. О том, что предстоит сделать сегодня. О том, что надо бы вставать, раз уж проснулся. О том, что, вероятно, наилучшим — наиболее оскорбительным, по крайней мере, — способом отреагировать на объявление войны было бы никак на него не реагировать. Не скрываться, не собирать силы, не пытаться ничего выяснить. Продолжать жить в точности как прежде. И посмотреть, как быстро надоест такая односторонняя игра его противнику. В конце концов, лично ему никто и ничего сделать не может. А слуги и прочие… Всегда найдутся новые, Лос-Анджелес — большой город, здесь всегда есть из кого выбрать. Но что-то внутри — гордость? чувство собственности? — тут же яростно оскаливается, и Рэду приходится согласиться, хотя согласию его явно недостает твердости. А ему самому, похоже, энергии. Будто Сара вчера каким-то образом передала часть своего упаднического настроения ему, заразила, как вирусом. Сегодня он тоже чувствует усталость. Может, стоило удовлетворить ее желание? Может, это было бы к лучшему. Она — слабость во плоти. Обуза. Без нее он был бы свободен принимать какое угодно решение, не опасаясь нового удара исподтишка. Без нее он был бы просто гораздо свободнее в действиях и перемещениях. Без нее… — Пора вставать и завтракать, Сара, — говорит он, поднимаясь, — или, скорее, обедать в твоем случае. И никаких «не хочу». Не захочешь — прикажу Сэму насильно тебя покормить. Она провожает его молчанием и сердитым взглядом, который он чувствует даже спиной. Это хорошо. Злость лучше усталости, он по себе знает. А ярость — волшебный ключ от оков поражения. Жаль, что на нее Сара, кажется, не способна. Впрочем, кто знает? Если не дать ей сейчас в числе прочего уморить себя голодом — возможно, у него будет шанс убедиться в обратном. «Зачем это тебе, Рэд? Я — зачем?» Он громко хлопает дверью, решительно отсекая и ее, и все ее дурацкие вопросы.