Любимая игрушка

— Собирайся, — говорит он, едва переступив порог, — мы переезжаем. Сара молчит, продолжая пощелкивать мышкой. Она вообще ничем не показывает, что слышала его, и это бесит. В последнее время она бесит его все чаще, и это вдобавок к постоянной погоне за призраком, коим является для него объявивший войну наглец. Несколько раз Рэд почти срывается, пока не понимает, что она это нарочно. Сара хочет, чтобы он сорвался. Рассчитывает на это. Надеется таким образом получить вожделенный с некоторых пор билет в один конец со станции «Жизнь». Неоригинально, что злит еще сильнее. Но и не совсем трусливо, по крайней мере, за что Рэд добавляет ей пару очков и почти прощает ее нелепые потуги. Почти — потому что само по себе прощение настолько же чуждо ему, как и любовь. Не дано. А потому она, конечно же, удостаивается каждый раз сверхщедрой порции «любезностей» и жестких шуток, граничащих с откровенными издевательствами (и порой его смутно беспокоит то, что сейчас они действительно находятся на грани — на грани, которую никогда больше не переходят). Сара ощетинивается, огрызается — и плачет по ночам в подушку. Спят они хоть и технически в одной постели, но чаще всего в разное время, так что знать ему вроде бы неоткуда. Может, на это она и рассчитывает. Но ему, естественно, обо всем докладывают — любые производимые человеком звуки легко засекаются чуткими ушами вампиров, даже из соседней комнаты. Они все еще — уже недели полторы — толпятся в этом чертовом отельном номере, и Рэд начинает подозревать у себя развитие клаустрофобии. Но переехать в неподготовленный дом было бы попросту глупо. Непоследовательно. Потому что-либо ты не воюешь, демонстративно забивая на вызов, либо уж, будь добор, делай все на совесть, если ввязался. Другие варианты вызывают у него отвращение и мозговую изжогу, а в таком состоянии он запросто может сам изничтожить собственную армию, которую только-только создал. Было бы, конечно, уморительно, но что-то ему подсказывает, что номер с убиением противника переизбытком смеха в данном случае точно не пройдет. Отдавая короткие распоряжения Сэму и Милошу, он краем глаза продолжает следить за Сарой. Которая по-прежнему сидит, уставившись в свой ноутбук. Щелк-щелк. Щелк. Щелк-щелк-щелк. У него растет подозрение, что все это не более чем демонстрация неподчинения. Уж слишком механически двигаются ее пальцы. Уж слишком отсутствующее выражение лица. Без предупреждения он делает три шага, хватает за ручки и просто укатывает ее коляску в спальню, не обращая внимания, что ее пальцы все еще держат мышку, которая в результате падает и виснет на коротком проводе. Рэд бросает через плечо, прежде чем захлопнуть дверь: — Сложить и упаковать. Сейчас. Кто-то понятливо бросается к маленькому столику и начинает отсоединять крепления специальных подставок. Рэд не смотрит назад — все будет сделано, он и так знает. Вместо этого он сверлит злобным взглядом пепельную макушку, прислоненную к высокой спинке инвалидного кресла. — Я работала, — произносит Сара без интонаций. Чем выбешивает его еще больше. Гораздо лучше, когда она хотя бы злится. Даже когда она хотя бы делает вид, что злится. — Врешь. — Как скажешь, господин, — теперь в ее голосе прорезается сарказм. Впрочем, нет — скорее призрак сарказма. Бледный и немощный, как она сама. — Ты играешь с огнем, Сара, — предупреждает он, рывком разворачивая ее лицом к себе. Пустым, изможденным лицом. Кажется, за последние дни ее кожа стала еще тоньше, еще прозрачнее, но явно видимая голубая венка, бьющаяся на горле, не влечет с прежней силой. В ней не хватает самого главного — жизни. Мертвая кровь. Ему снова чудится тошнотворный запах формалина. — И что ты мне сделаешь? — спрашивает она без интереса, не глядя в глаза. Рассматривает свои сложенные на коленях руки, бессильные, почти бесполезные. Пальцы дрожат — перещелкала она своей мышкой, перестаралась в попытках добиться… чего? Не настолько она глупа, чтобы не понимать, что не мог он за неисчислимое количество лет жизни не научиться контролировать свои порывы. Хотя… может, и настолько. Впрочем, глупостью это вряд ли стоит называть — в конце концов, откуда ей знать, что контролировать-то он способен, просто в девяносто девяти случаях из ста не считает нужным? — Оставлю здесь, — отвечает Рэд, упираясь руками в подлокотники и склоняясь к ней. Совсем близко. Кожу щекочет теплое дыхание и ее чистый, чуть сладковатый запах перебивает наконец ненавистную, непонятно с чего вдруг преследующую его уже который день вонь морга. Она вскидывает глаза. Испуганные, хоть Сара и пытается тут же скрыть страх за наигранной бравадой. Но она поняла, прекрасно поняла, что он имел в виду. — Я уеду домой. — Они знают, где ты живешь. Они придут. Снова. — Чуть отодвинувшись, чтобы лучше ее видеть, он насмешливо поднимает левую бровь и издевательски тянет: — Или тебе понравилось, а? — Катись к дьяволу, Рэд! — Сомневаюсь, что он существует. А если бы и был… не могу я, Сара. Не могу. Даже если очень-очень захочу. — В смысле не можешь? Ну, если допустить, что он и вправду есть, конечно. Что сложного было бы к нему на прием попасть? Особенно тебе. Да тебя бы там, наверное, с распростертыми объятиями встречали и красную дорожку постелили ко входу. — Понимаешь ли, тут такой фокус, что для этого нужна крохотная, несущественная такая деталька — способность умереть. Всего лишь. А я бессмертен, Сара. Абсолютно. — Так не бывает. — Лицо ее, утратив схожесть с неживой маской, приобретает взамен недоуменное и чуть скептичное выражение. Прогресс? Жаль, временный, как подсказывает опыт. Вместо ответа он, отступив, закатывает рукав рубашки, достает из кармана джинсов нож и с силой, позволяя ей увидеть напряжение мышц, проводит по предплечью. А затем демонстрирует совершенно гладкую, без единой царапины кожу. И, прокрутив в пальцах, передает нож ей рукоятью вперед. — Попробуй. — Нет. — Она трясет головой, будто он предложил голову котенку отрезать, испуганно смотрит на чистое лезвие, неуклюже сжимая рукоятку. — Да ладно тебе, — фыркает Рэд, присаживаясь на корточки перед креслом и укладывая руку ей на колени, — давай. Тебе же интересно, я знаю. Вспомни все, что я тебе говорил, — его голос опускается до вкрадчивого шепота, на губах играет легкая улыбка. Ему нравится ее дразнить, нравится снова забавляться со своей любимой игрушкой. Нравится, что она отвечает так, как нужно, привычно и предсказуемо. А может, дело в том, что он с какого-то перепугу только что рассказал ей о себе. Чуть больше, чем ничего. Рэд не уверен, но что-то неожиданно меняет знак его настроения с минуса на большой и жирный плюс. Подавшись вперед, он мурлычет: — Вспомни, как сильно ты меня ненавидишь… Ее глаза сейчас кажутся большими, просто огромными, и зрачок почти неотличим от темной радужки. Бездонные дыры в другое пространство, колодцы, в которые легко можно упасть, а вот выбраться обратно… Правда, вряд ли в бездне можно увидеть столько растерянности и беззащитности. И чего-то еще… чего-то… Прежде чем он успевает не то что разгадать, но даже всерьез задуматься над тем, что же там плещется и бурлит, Сара внезапно оказывается совсем близко и неловко, каким-то отчаянным рывком прижимается к его губам своими. Сухими и горячими, которые обжигают с первого же прикосновения, словно клеймо, заставляя инстинктивно отшатнуться и судорожным глотком втянуть ненужный воздух. Несколько вязких, тянущихся, как патока, мгновений они смотрят друг на друга, не говоря ни слова. Темные колодцы напротив с каждой миллисекундой все больше наполняются стыдом и слезами. До самых краев, того и гляди прольются. Тишина становится невыносимой. — Даже так? — Рэд вскидывает брови в деланном удивлении и старательно ухмыляется, как можно насмешливее. — Вошла во вкус? После первого-то раза да без продолжения — немудрено. Впрочем, у тебя скорее было три первых раза — не хватило? Чего ж ты молчала? Надо было сразу сказать. Он с намеком проводит языком по верхним зубам, превращая ухмылку в откровенно похабную. И скользит ладонью по прикрытой лишь тонкой тканью юбки ноге — вверх, вверх, вверх… На этот раз отшатывается Сара, судорожно нащупывая кнопки на панели управления креслом. Стыд в ее глазах исчезает, поглощенный без остатка страхом. Нет — ужасом. Диким, неконтролируемым, слепым животным ужасом. — Пожалуйста, Рэд… — шепчет она дрожащим голосом и, нащупав наконец нужную кнопку, резко отъезжает назад, с громким стуком врезаясь в деревянное изножье кровати. От удара кресло чуть не переворачивается, и Рэд едва успевает удержать его, ухватив за подлокотники и прижав Сару собственным телом. — Твою мать, Сара! Это еще что такое? — Пусти! — Да больно ты мне нужна! — огрызается он в ответ на ее слабые потуги освободиться и отодвигается сам. — Но, знаешь, если не хочешь продолжения, нечего и начинать. Она дышит с трудом, хватает ртом воздух, давится им, словно не в силах протолкнуть в легкие; сердце выбивает ритм сумасшедшего барабанщика, так, что, наверное, и обычному человеку было бы слышно. — Я не… не думала… что ты… Ты никогда… Тебе же противно мое тело! Я знаю! — И к чему тогда это было? Отвернувшись, он занимается наконец тем, для чего и пришел: собирает немногие свои вещи, бросая как попало в спортивную сумку. Мог бы и вовсе не заморачиваться, новые купить, но оставлять что-то свое, даже если это всего лишь пара тряпок, Рэд не любит. И это дает прекрасный повод не смотреть на нее. — Я только хотела… Я не думала… — Я уже понял, что ты не думала. По-моему, это вообще не одно из твоих любимых занятий. — Неправда, но раздражение всегда приводит ее в чувство быстрее всего. — Переходи уже к той части, где ты чего-то там хотела. Чего конкретно? Просвети, будь добра. Какое-то время она молчит, и он, закончив сборы, если это можно так назвать, оборачивается и требовательно смотрит, приподнимая брови. Сара сглатывает и, отведя глаза, говорит уже гораздо спокойнее, почти раздумчиво: — Знаешь, говорят, когда человек умирает, у него перед глазами проносится вся жизнь… Врут. Вспоминается не то, что было, а то, чего не было. Что так и не хватило времени, возможностей или духу сделать. Я просто… Это так по-дурацки на самом деле. — Она качает головой и вправду чуть улыбается. — Еще когда мы встретились в первый раз, когда я тебя еще не знала, не знала… кто ты и какой… у меня в голове промелькнуло, что… Мне вдруг захотелось тебя поцеловать. Просто ты был настолько непохож на привычных мне парней, настолько… ни на кого не похож. Другой. Мне просто захотелось… Знаешь, эта глупая идея — попробовать что-то… — Опасное, — подсказывает он без труда. Не она первая, не она последняя, хотя мысль о том, что Сару привлекло то же, что и всех остальных, почему-то кажется неправильной. Неприятной. — Незнакомое. Другое. Непонятное. — С минуту она молчит, глядя все так же мимо, в сторону, затем чуть слышно вздыхает и продолжает: — Когда один из… Еще в самом начале один из них сжал мне горло, и я почувствовала, как… как заканчивается воздух, как жжет в груди, а вдохнуть нет сил, нет возможности… — и вправду задохнувшись на мгновение, она сглатывает, — мне вспомнилось все, что я хотела когда-либо сделать, но так и не сделала. Мелочи в основном, как-то, что я так и не прокатилась в последний раз на лошади, когда мы с родителями ездили на ранчо к дедушке в гости. Или ракушка, которую я видела как-то возле берега, когда еще могла ходить увереннее и порой выбиралась с подругой погулять по пляжу. Чтобы достать ее, надо было войти в воду, а в тот день был ветер и волны… Я побоялась. Меня бы, конечно, вытянули в любом случае, но стыдно было бы объяснять, что всего лишь за ракушкой полезла… Мелочи. Глупости. Ерунда… — помолчав, она заканчивает еле слышно: — А сейчас вот и… и то мое… глупое желание вдруг вспомнилось. Я ничего уже не могу сделать по поводу других, но… я хотела… — Чтобы вспоминать тебе осталось на одну глупость меньше, — на языке вертятся сотни более язвительных комментариев, начиная с «Так что пострадать пришлось мне за все и всех» до «Знаешь, если не ошибаюсь, для такого твоего поведения даже название специальное есть, поищи в сети», но произносит он только это. И добавляет, быстро выходя за дверь: — Собирайся, Сара, насчет переезда я не шутил. Оставаться с ней в одной комнате внезапно становится невыносимо. Будто она выдыхает раскаленные иглы, такие же, как в его снах, безошибочно находящие путь в его неуязвимую грудь, только чтобы посмеяться над этой эфемерной неуязвимостью, проникнуть внутрь и жечь, жечь, жечь… «Что за бред?» — спрашивает он сам у себя, раздраженно морщась, и в который раз жалеет, что сейчас не то время, когда можно разбрасываться потенциальными солдатами — одно-два вырванных сердца однозначно улучшили бы его настроение. Где-то глубоко внутри по-прежнему жжет.