Любимая игрушка

Их новый дом — неприступная крепость, с удовлетворением отмечает Рэд, проходя вечером по периметру. Укрепленный забор, вышки, камеры — здесь есть все, старое и новое, чтобы не дать врагу ни единого шанса. Он улыбается. Даже несмотря на то, что выследить противника все еще не удалось. Ниточки путаются и обрываются в самых неожиданных местах, подсказывая, что тот, кого они ищут, скорее всего, стар. На самом деле стар. И умен. Нет в действиях этого неуловимого «игрока» ни порывистости, ни небрежности. Зато есть продуманность и холодный расчет. Что возвращает Рэда к прежней догадке, кажущейся все более и более вероятной, — они знают друг друга. Может, не очень хорошо. Но точно когда-то уже пересекались, и, скорее всего, не раз и не два. Это и вправду не игра. А войны не затевают просто так. Иногда ему хочется взять пилу и вскрыть собственный череп, чтобы достать оттуда нужную информацию. Проблема в том… Собственно, две проблемы. Во-первых, его голова так же неуязвима, как и остальное тело. А во-вторых, череп, к сожалению, не сейф — вскрыть не значит получить содержимое. Нужное содержимое, во всяком случае. Поддавшись порыву, примерно через неделю после переезда он обратил первого попавшегося психотерапевта, на поверку оказавшегося еще более бесполезным, чем пила. По крайней мере для Рэда. Солидно выглядевший мужчина средних лет долго пытался объяснить что-то там о разных направлениях, течениях и методах, пока Рэд не потерял остатки терпения. Спасло несчастного докторишку только внезапное появление в кабинете Сары в ее коляске. Рэд посмотрел на нее, по-прежнему полуживую, играющую в догонялки со смертью, посмотрел на доктора — Тома, он даже потрудился запомнить его имя, — и ухмыльнулся. — Это отныне твоя единственная пациентка, Том, единственная твоя забота. Она должна быть жива. Даже если дом загорится, а в окна полетят деревянные пули. Ясно? Вероятно, что-то было в его лице такое, что подсказало Тому тогда единственно правильный ответ. А после наверняка еще Сэм или Милош советов на ухо нашептали, умники. И в данном случае это даже не оскорбительно-пренебрежительное определение — Тому и вправду важно было понять, чем именно он рискует в случае неудачи. И сейчас он понимает. Рэд не прислушивается к его разговорам с Сарой (если они вообще о чем-то говорят), но если судить по тому, с каким тщанием Том следует по всему дому за своей подопечной, устраиваясь на короткий сон исключительно возле двери в ее спальню или же прямо в той комнате, где она находится в данный момент, — он очень хорошо все понимает. Что дает Рэду больше свободы, пусть ее количество и несоизмеримо с тем, которое он имел раньше, пока не появилась эта чертова неведомая и неуловимая угроза. И этот факт, конечно же, не добавляет приятности его характеру, равно как и необходимость постоянно сдерживаться — новичков вообще набирать не так уж сложно, чего, увы, не скажешь о полезных новичках. Таких еще надо найти и правильно обработать. А потому последние недели три Рэд носится по дому и прилегающей территории как шаровая молния, вызывая лишь вспышки обессиливающего страха у окружающих и взрывы не находящей выхода ярости у себя. Единственная отдушина — редкие выходы во внешний мир. Редкие — потому что каждый раз, когда он удаляется от дома больше чем на три мили, в голове начинают мелькать образы — омерзительные — и запахи — тошнотворные, — вызывая непреодолимое желание повернуть назад. Проверить. Убедиться. Что все так же, как было до его отъезда. И даже наличие настоящей (в случае некоторых новеньких — в прямом смысле) армии, оставленной позади, ничего в этом не меняет.

***

Как обычно, несмотря на все ожидание и подготовку, столкновение становится неожиданностью. Не в том смысле, что застает врасплох, а в том, что вызывает удивление — трусливая шавка, способная только из-за угла тявкать, решилась-таки на прямое противостояние?.. Поначалу, когда наблюдатели докладывают о подтягивающихся к поместью со всех сторон вампирах-чужаках и даже людях, Рэд испытывает воодушевление и азарт: скоро, скоро неведомый противник окажется в его руках! Затем, спустя несколько дней, — раздражение: какого хрена эта тварь медлит? К концу второй недели все это сменяется слепой яростью, подогреваемой невероятной жаждой. И пониманием. Враг и не собирался нападать — он банально ждал. Пока у них закончатся запасы пакетированной крови и живые доноры. Пока голод превратит их из представляющей серьезную угрозу армии в кучку ослабевших и полубезумных зверей. Рэд смеется, нет — хохочет, захлебываясь смехом и бессильной яростью. Так просто. Так продуманно. Гениально, черт бы его побрал. Перекрыть все выходы, даже запасные подземные тоннели, и просто ждать. Даже то, что Рэд не решится выехать один, эта тварь просчитала. Потому что если в теории он не имеет ничего против захвата и последующих попыток причинить ему хоть какой-то вред (по правде, Рэд бы не отказался посмеяться над их нелепыми потугами), то на практике это значит неизбежность захвата и дома — не обладающие ни его неуязвимостью, ни даже его относительно большей устойчивостью к голоду новички просто не выдержат боя с полным сил противником. А в доме Сара. Та самая, к чьей крови сейчас принюхивается даже верный пес Том, не говоря уже о других. Та самая, которую он вскоре будет не в силах защитить даже от своих. Пока их сдерживает страх перед ним. Пока этот страх все еще сильнее голода. Пока. Рэд меряет шагами пространство кабинета, из конца в конец, затем обратно, и снова, снова, снова. Мысли мечутся вместе с ним, по кругу, даже если этот круг кажется прямой линией. Вранье. Все вранье. И безопасность — всегда лишь ловушка. Потому что пока тебе есть что терять — безопасности не существует. Он знал это, наверняка помнил на протяжении долгих веков, пока, видимо, случайно не забыл вместе со всем остальным. С глухим утробным рычанием он всаживает кулак в стену, пробивая приличную дыру. Которая смотрится почти уже органично в длинном ряду себе подобных. Слабый выход для ярости. А выхода для них всех нет. Даже для части — нет. Из этой дьявольской ловушки может выбраться только Рэд. Один. Примерно полчаса назад они наконец пошли в атаку. Идеальный момент — до рассвета всего ничего, вампиры особенно слабы, даже если забыть о грызущем, отупляющем голоде. Он слышит звуки боя уже под самыми стенами. А значит, пришла пора задействовать последнее — чрезвычайное — средство. Рэд набирает номер Сэма, отстраненно регистрируя мелькающее в удаленном уголке сознания сожаление о том времени, когда этот план, сейчас оставленный на самый крайний случай и вызывающий у него — все еще — внутреннее сопротивление, оказался бы самым первым на осуществление. Еще дальше таится странная мысль, окрашенная в непривычные черно-серые цвета горечи неосуществленного, — не получить Саре ни венского кофе, ни французских булочек, или чего она там еще хотела. Зато, похоже, билет на выход ее уже заждался. И если бы Рэд составил себе труд подумать, действительно задуматься хоть на минуту — он бы уже давно это понял. Еще неделю назад, что сохранило бы его армию в гораздо лучшем состоянии. Может быть, тогда… Нет. Даже пустив всех остальных на отвлечение, они бы имели мизерные шансы проскочить через плотную сеть огневых точек, раскинутую противником. Это ясно показали несколько предпринятых попыток прорыва. Но теперь Рэд знает, что всплыло бы в его памяти, доведись ему однажды умирать, — этот самый мизерный шанс. Неиспользованный. И да, это всплыло бы, будь у него другая память. Что он знает еще, без тени сомнения даже, — он забудет все быстрее, чем успеет смениться очередная эпоха одинаково безвкусного искусства. И этот дом, и эту войну, и этого врага, кем бы он ни был. И Сару со всеми ее нелепыми мечтами. От этого знания должно бы стать легче, но облегчение почему-то так и не наступает. Вместо него внутри расползается омерзительное ощущение бессилия. Потому что это поражение. Потому что его запасной, форс-мажорный план — на самом деле всего лишь жалкий укус пойманного в капкан животного за секунду до последнего удара, отчаянная надежда, что хотя бы заражение настигнет охотника после. Никчемная судорога раненого самолюбия. Он, конечно, отомстит. О да, обязательно, со вкусом и наслаждением. Вот только тем это и будет — местью за поражение, за сегодняшний сокрушительный проигрыш. Что самого по себе проигрыша, как и его цены, никак уже не отменит. Рэд ненавидит проигрывать. Ненавидит беспомощность. И как раз это он сейчас и чувствует.

***

Когда он входит в комнату, Сара поднимает глаза от книги и просто смотрит. Но один этот взгляд — спокойный, знающий — останавливает его на пороге. Замораживает, не позволяя ни идти дальше, ни отвернуться. Наконец, нервно сглотнув, она выпрямляется в своем кресле, насколько позволяют слабые мышцы, и спрашивает: — Ты же… Ты же не отдашь меня им? «Какие глупости живут в твоей голове, Сара!» «Что за бред, Сара?» «Я не отдам тебя никому и никогда, Сара». — Нет. Вздохнув чуть свободнее, она слабо улыбается и, бросив книгу на столик рядом, едва заметным взмахом руки подзывает его к себе. Несмотря на улыбку… тень улыбки на самом деле, тонкие брови чуть нахмурены — серьезный еж, распластанный в инвалидном кресле. Рэду не смешно. — Тогда… Можно я выберу? Она и вправду знает. — Ты говорила, тебе все равно, — слова кажутся деформированными, обгрызенными. Рэд удивлен, что они вообще каким-то чудом протиснулись через его сдавленное невидимой рукой горло и до скрипа сжатые зубы. — Да, — кивает, — но я хочу… хотела… Можно? Еще одно желание, о котором она будет думать в последние мгновения? — Давай. Она склоняет и чуть отворачивает голову. — Так. Способ не хуже других. Даже лучше, особенно для него. Пусть от недостатка питания ему не умереть, но и сил это не прибавляет. — Почему? — Он опускается на колени, легко проводит пальцами по тонкой шее. Кровь манит, пахнет одуряюще, невыносимо, и клыки удлиняются помимо воли, а цвета режут слишком чувствительные глаза неестественной яркостью. Вдохнув поглубже, Рэд подается вперед, повторяя путь своих пальцев губами, едва-едва касаясь. Призрак прикосновения, и Сара даже не вздрагивает, хотя по участившемуся сердцебиению ясно, что чувствует. Здесь, так близко, сладковатый аромат забивает все остальные, даже запах крови. Ее кожа. Белая, тонкая, почти прозрачная… Венка пульсирует лишь самую малость быстрее. Она так и не научилась по-настоящему злиться, даже ради себя. Даже из-за себя. И она не боится. Мертвенное спокойствие. Мысленно она уже там. Давно. Сара молчит, и он наконец отрывается от ее горла и, мягко, но настойчиво повернув ее голову, смотрит в бездонные темные колодцы, требуя ответа, показывая, что так просто она не отделается. Вздохнув, она чуть пожимает плечами и криво, совсем не как Сара, улыбается. — Том сказал, кровь закончилась неделю назад. Я подумала… подумала… Я хотела… — она запинается, сглатывает, мнется, затем отводит глаза и тихо, но удивительно уверенно заканчивает: — Я всю жизнь была бесполезной, пусть хоть от моей смерти будет польза. Я наконец поняла: это — мое настоящее желание. Иметь значение. Пусть недолго. Пусть небольшое. Но значить хоть что-то. Хоть для кого-то. «Какая же ты все-таки дурочка, Сара…» Ее дыхание снова обжигает, проникает внутрь, чтобы жечь и там, глубоко-глубоко, и Рэд позволяет ей отвернуться. Что сказать? «Спасибо». «Я же и так бессмертен, забыла?» «Какого черта, Сара?..» «Почему, Сара? Я — почему?» На какое-то мгновение мелькает совершенно идиотская мысль — поцеловать ее. Притянуть ближе, смять эти тонкие губы, раскрыть, попробовать, какова она на вкус внутри… Но бой идет уже в доме, за несколько комнат отсюда — он слышит. Да и идея и вправду крайне дурацкая. Он запускает пальцы в ее короткие — мягкие — волосы и, прижавшись на секунду одними губами, тут же впивается в тонкую шею, безошибочно прорезав клыками вену. Она не кричит, только вздрагивает, напрягается, вцепляется в его плечо, но не пытается оттолкнуть, а, постепенно — сознательно — расслабляясь, притягивает ближе. Живительный поток льется в рот, взрывается невыносимым наслаждением на языке, заставляет вскипать и бурлить его собственную, давно уже мертвую кровь, создавая такую правдоподобную иллюзию… «Какая же ты сладкая, Сара… Какая же ты…» «Сара?..» — Сара?..