Любимая игрушка

«Если бы у вампиров были мозги, Сара, они бы правили миром». Или по крайней мере не лезли ему под ноги. Сейчас, идя по коридору в разгромленном доме, он не ощущает себя одним из них. Ни капли. Он кажется себе чистой, неразбавленной яростью, каким-то непонятным образом оказавшейся запертой в неуязвимом теле человеческой формы. Он бывал зол, часто. Черт, да он почти всегда зол или хотя бы раздражен! Но никогда раньше он не чувствовал такого… Он даже не знает, существует ли в каком-нибудь языке подходящее слово для обозначения этого бешеного огненного смерча внутри, прожигающего, кажется, даже его неразрушимую плоть в попытке выбраться наружу. И смести все. Смести, разодрать, изничтожить весь мир, живое и неживое, потому что… Невыносимо. Держать это внутри — невыносимо. Так, как не было никогда. Нет, было… Где-то… Когда-то… Не так, но… похоже. Боль. Это — боль. На секунду Рэд запинается, вспоминая свои сны, сравнивая. И тут же небрежно отбивает атаку какого-то очередного неуклюжего новообращенного идиота. Переступает через ссыхающийся на глазах труп и идет дальше. Да. Похоже. Иначе, по-другому, будто в профиль, но все то же. Боль. Он никогда не думал, что можно ненавидеть до боли. Сейчас — знает.

***

Вокруг кипит бой, но Рэд почти не обращает внимания, отвлекаясь, только когда какой-нибудь безмозглый дурень решается на суицид путем нападения на него. Ну или чтобы просто вырвать очередное сердце, когда кто-то неосторожно оказывается в пределах досягаемости. Бездонная пропасть внутри жадно скалится вспененной яростной пастью, словно бешеный пес, безжалостно требуя, требуя и требуя. Насыщения. Наполнения. Чем-то, что, очевидно, не кровь. Но у него сейчас другая цель. Все его чувства обострены даже не до предела, а сверх, он точно знает, что враг, его настоящий враг, тот, кто заварил это все, где-то здесь, рядом, чует его, кажется, самими костями. И очень хочет найти до часа икс. Точнее, уже до минуты, поправляет себя Рэд, мельком глянув на часы. Погибнуть при взрыве — это слишком легко для неведомого «игрока». По мнению Рэда, тот выиграл себе чудесную вечность в пыточном зале. И плевать, что у него такого нет и никогда не было — в конце концов, Рэд всегда открыт для нового. Он с радостью приложит все усилия, чтобы обеспечить заслуженный выигрыш. Хотелось бы, конечно, начать с исполнителей, но это уже невозможно. Даже если они каким-то чудом еще живы в этой мясорубке — их не найти за то время, что у него осталось. Он лишь надеется, что их смерть была (будет?) достаточно болезненной. Но главный… Главный должен получить сполна и от него лично. Наконец в мешанине запахов проскальзывает нечто знакомое. Мерзкое. Как привязанный, он идет по слабому следу, вьющемуся из коридора в коридор, пока не входит в просторный тренировочный зал в южном крыле. Здесь. В помещении примерно дюжина вампиров, все дерутся друг с другом, но ему на самом деле плевать, где чьи слуги, — его интересует только одна фигура, стоящая у самого входа. Гибкое стройное тело, смуглая кожа, длинные темные волосы. Он не может ее узнать, по крайней мере со спины, но именно к ней ведет безошибочная нить — запах, который он запомнил в квартире Сары. Тот самый, прячущийся, почти неуловимый. Как и сама эта сука. И да, это именно сука. Шелудивая псина женского пола, настолько поглощенная разворачивающейся перед ней схваткой, что даже не способна почувствовать его присутствие позади. Тем лучше. Скользящий шаг — и шепот прямо в выглядывающее из-под распущенной черной гривы аккуратное ушко: — Ну здравствуй… фантазерка. Он не хватает ее, не пытается удержать, позволяя резко прыгнуть вперед и обернуться, — теперь она никуда не денется, что бы ни попыталась выкинуть. Он последует за ней даже в ад, если понадобится. Темные миндалевидные глаза на мгновение расширяются от страха, хоть она и пытается притвориться, что это удивление. Правильные, классические, но с налетом чувственности черты — красивое лицо. И абсолютно незнакомое. «Неправда», — шепчет что-то внутри, но Рэд привычно затыкает этот раздражающий голосок. — Почему фантазерка? — спрашивает она. И тут же дует свои полные губки: — Не говори, что забыл мое имя, малыш, ты разобьешь мне сердце. «Малыш?.. Какой, к черту?..» Рэд надеется, что ему все же удалось не вздрогнуть, по крайней мере заметно. — Потому что самоубийство можно совершить гораздо более простыми способами, но ты придумала себе самый сложный, — отвечает он, намеренно игнорируя вторую часть сказанного. — Сложный? — Черные, идеальной формы брови взмывают вверх в искреннем удивлении. — И при чем тут самоубийство? — О, и длинный. Ты будешь умирать очень и очень долго, обещаю. Точнее, уже пообещал. Кое-кому. — Губы кривит привычная ухмылка, но Рэд ее почти не чувствует. Просто знает, что она там, как самый надежный солдат на посту. — Ну почему сразу умирать? Тебе не понравилась наша игра? — Капризный тон, широко распахнутые наивные глаза. Только в уголках чувственного рта таится крохотная усмешка. — Брось, ты же любишь играть, я знаю. — Конечно, — легко соглашается Рэд, — мы и сыграем, только правила на этот раз будут мои. Вокруг все еще кипит бой, но они вдвоем будто застыли в прозрачном непробиваемом пузыре — он даже не слышит криков, просто замечает время от времени краем глаза движущиеся фигуры, когда они оказываются поблизости. — А разве они были не твоими? Ты так резво от меня сбежал, разве это не было предложением догнать? А затем это твое притворство… Знаешь, любую женщину обидит, если мужчина делает вид, что не узнает ее. Она снова удивляется, так же показательно и ненатурально, до тошноты напоминая ту шлюшку в «Авалоне», внешне похожую… Нет, ни на кого она похожа не была, и точка. — Сюрприз, сучка, я и сейчас тебя не узнаю. Видать, незапоминающаяся ты, что поделать? — с притворным сожалением разводит руками. Красивое лицо наконец-то искажается реальной эмоцией — злостью. Тонкая рука молниеносно взлетает к его щеке, обжигая пощечиной и даже, кажется, царапиной. — Да как ты смеешь, — подавшись вперед, шипит она. — Я подарила тебе гребаную вечность! Я убила собственную создательницу ради тебя! Чтобы освободить тебя, мелкое ничтожество! Думаешь, ей бы скоро надело с тобой забавляться? Зря! Были другие, до тебя, которые жили недели, подвешенные за собственную кожу, пока она изобретала все новые и новые способы причинить боль человеческому телу. А потом становились кормом для кого-то из слуг. Ты хотел так же?! Я тебя спасла! Я, падаль! И это твоя благодарность?! Бегство! Хуже — ложь! «О чем ты бредишь, дура?» — хочет спросить Рэд. «Какая, к черту, ложь?! Какая, нахер, создательница?!» — хочет прорычать, но слова заперты в горле намертво. Потому что сознание внезапно бомбардируют обрывки образов, связанных с этим голосом, с этим лицом. С именем, которое вспыхивает в памяти неожиданно ярко, почти ослепляя. «Ну что, ты готов снова играть?..» «Кричи, малыш, ты так красив, когда кричишь…» «Ты же любишь боль, малыш, верно? Ты же любишь меня?..» Если бы только он сумел вспомнить раньше… — Так что, ты из-за этого вся разобиделась? — выдавливает он наконец, одной силой воли проталкивая звуки через онемевшие губы. — Как мелко, Астрэйя. И как глупо — променять вечную жизнь на… Рэд внезапно замолкает, не обращая внимания ни на ее лицо, осветившееся удовольствием в ответ на произнесенное имя, ни на окружающий хаос, напрочь забывая, что собирался сказать, чем пригрозить и как уколоть. Все его ощущения сосредоточены сейчас на медленно стекающей по щеке теплой капле. И на легком пощипывании там, где кожу вспороли острые когти. На всем том, чего быть не должно. Чего быть просто не может. Но оно есть. Неверяще он поднимает руку, стирает каплю кончиками пальцев — красная. Кровь. Его кровь. Кажется, Астрэйя что-то говорит. Кажется, по коридору кто-то бежит, грохоча армейскими ботинками. Кажется, где-то поблизости гремят выстрелы. Запрокинув голову, Рэд смеется, беззвучно и зло. — Идиот! — вырывается в промежутках между рваными, колючими смешками. — Какой же ты долбаный идиот! И понятия не имеет, к кому обращается: к несуществующему богу, сволочному колдунишке, умудрившемуся-таки осуществить свое проклятие даже из могилы, или к самому себе. Это была любовь? Это — любовь?! А разве он не должен был изойти на ванильные сопли и сахарную пудру? Растечься лужей сиропа? Проводить дни и ночи у ее ног, с обожанием взирая на некрасивое лицо? Или что там еще положено делать в таких случаях? Каким хером вот эта грызущая кости полужажда-полуотвращение, орущая: «Мое!» — и в то же время выкручивающая внутренности желанием оказаться как можно дальше, могла сойти за любовь?! Это оно?! То, ради чего сходит с ума полмира? «Может, это потому, что у чудовищ и любовь чудовищная, Рэд, не думал об этом?» — звучит в голове почему-то голосом Сары. — Черт бы тебя побрал, Сара. — Он устало выдыхает и добавляет: — Хотя он же тебя и так побрал… — пару секунд думает, как бы ее обозвать за то, что она сотворила, но ничего подходящего на ум так и не приходит. Она и вправду легко отделалась в конечном счете. Любимая, мать ее, игрушка… — Что еще за Сара? — врывается в сознание раздраженный голос, и он переводит взгляд на Астрэйю. Пытается сфокусироваться, вспомнить, что — кто? — это и зачем она тут. Ах да, это будущая гостья его пока еще несуществующего пыточного подвала. На всю оставшуюся вечность, его и ее. Видимо, после его «показательного выступления», больше всего смахивающего на сумасшествие — а может, и являющегося им — она не ожидает нападения, по крайней мере так быстро, потому что отреагировать не успевает. Рэд выкручивает тонкую руку, получив все же по носу затылком, фыркает, сплевывая кровь, и, схватив за густую черную гриву, пытается пробить ее лбом стену. Ну, пусть основная цель и не в этом, но от такого результата он бы тоже не отказался. Впрочем, то, что она просто вырубается, Рэда вполне устраивает. Опасно недооценивать противника. Он совершил эту ошибку — и в результате оказался здесь. К счастью, она ее совершила тоже. Только что. Взвалив легкое тело на плечо, он бросает взгляд на часы, внезапно вспоминая, что теперь ему тоже нужно спешить. Не то чтобы он не хотел все закончить прямо здесь и сейчас, но у него есть еще невыполненное обещание. Две минуты. До входа в подземелья — минимум шесть. До входной двери дома — три. Черт. Он не уверен, что способен бежать настолько быстро. Мимо мелькают стены, лица, чьи-то руки, протянутые в попытке схватить, — зря. При всей их чудо-регенерации конечности вампиры отращивать не могут. Рэд автоматически закрывается своей бесчувственной ношей от летящих деревянных пуль. Несколько все же попадают в него, вызывая вспышки непривычной боли, но ничего смертельного — живой щит работает отменно. Даже если ее изрешетят — не страшно. Пока цело сердце — не страшно. Если бы он попытался выбраться с Сарой… Кровь течет из ран, его и ее, смешивается, пропитывает одежду и капает на пол, теряясь в лужах такой же красной жидкости. В некоторых местах кажется, что кровоточит сам дом, исходя алой испариной на стенах. Жаль, что нет времени насладиться картиной. Выход уже близко. Двадцать секунд. Интересно, успеет или нет? Если бы не спешка, Рэд бы остановился и бросил монетку. Или поспорил с кем-то из слуг, если живые еще остались. Но времени нет. Две секунды. Дверь в полушаге. Одна…