Любимая игрушка

Его подхватывает горячей волной, закручивает, мгновенно заставляя потерять представление о том, где верх или низ, несет ли его вперед или назад. Затем тело сталкивается с чем-то твердым, перекатывается, снова с чем-то сталкивается и снова взлетает, подталкиваемое новой волной, пока, наконец, выпав из бешеного круговорота, не валится на спину. Какое-то время Рэд даже не открывает глаз, просто лежит, просто заставляет себя осознать хотя бы собственное положение в пространстве. Следом за осознанием приходит боль, все еще непривычная после вечности, в которой она существовала лишь в тесных границах его снов. Он бы не отказался, чтобы там она и осталась, но увы, увы… Его новая реальность уже диктует свои правила. Болит, кажется, каждая клетка, а попытавшись пошевелиться, Рэд стонет и замирает снова, отчаянно желая проснуться. Вот сейчас. Вот-вот… Когда спустя несколько долгих мгновений сон так и не заканчивается, он решает наконец приподнять веки. И тут же думает, что не зря не хотел этого делать — картина не радует. Нет, вокруг не собираются полчища готовых воспользоваться его долгожданной слабостью врагов. Все, что он видит, — это забросанная обломками равнина впереди, до самых гор, закрывающих горизонт чуть правее, и невероятно глубокое синее небо, плавно переходящее в алые огненные разводы на востоке. Солнце встает. Он тихо смеется, глядя на кровавую красноту, разливающуюся по нежно-бирюзовому покрову над далекими горными вершинами, — предвестника своего убийцы. — О, Сара, ты бы это оценила, — шепчет едва слышно, продолжая улыбаться разбитыми губами. Тоже больно. Плевать. У него еще есть время. Он может доползти до какого-нибудь укрытия, ввинтиться, как слизняк, под достаточно большой обломок, если такой найдется, он может… Точнее, он мог бы. Если бы ноги ему повиновались. Если бы левая рука не была перемолота в кровавую кашу с торчащими в качестве приправы костями. Он мог бы позвонить Сэму и надеяться, что тот успеет. Если бы в его кармане все еще был телефон. Или если бы у него все еще был карман для начала, поправляет он сам себя, скашивая взгляд на правое бедро. Значит, это будет так? Над горами — раскаленно-красный на бледнеющем алом — вырисовывается огненный диск, раскрашивая брюшки тонких, размазанных по небу облаков в чуть более спокойный оттенок оранжево-розового. — Знаешь, Сара, я недавно купил новую машину. Красавица. Впрочем, что нового, да? Феррари, красная. Вот как это солнце сейчас. Зачем вообще покупать феррари, если она не красная, а? — Он снова тихо смеется. Во рту скапливается кровь, но поднять голову и сплюнуть ее не хватает сил, поэтому он просто сглатывает, позволяет остатку стекать с уголка губ на песок. — Я это к чему? Я хотел тебя на ней прокатить, по серпантину, с ветром, бьющим прямо в лицо… Тебе бы понравилось, ручаюсь. Почему так и не собрался? Да черт его знает, Сара… Черт его знает… Огненный диск, видимый уже почти наполовину, чуть выцветает, но становится ярче, острее режет глаза, наливаясь взамен светом. Невыносимым. Смертоносным. Синева над его головой, темная и прохладная, отступает еще дальше, сдавая позиции легкомысленным голубым мазкам и прозрачной бирюзе. Почти все. Надо было ее поцеловать. Сегодня. Вчера. Неделю назад. Или десять. Надо было. Этого он ей не говорит. На секунду мелькает сумасшедшая мысль, что она и так знала, что она потому и выбрала именно такую смерть, специально, чтобы отомстить… Но здравый смысл — и Рэд чрезвычайно горд тем, что он у него все еще работает, — тут же отбрасывает ее. Сара даже не знала ни о каком проклятии. Да и вообще… это же Сара. Ну какая, к черту, месть? Кожу жжет. Ее уже давно жжет, но теперь ощущение становится по-настоящему болезненным. Он неотрывно смотрит на огромный раскаленный шар, взмывающий над горизонтом все выше и выше, купающийся во всех оттенках красного, словно истекающий кровью. Глаза жжет тоже, но Рэд все равно смотрит. Еще немного — и его мир окончательно зальет алым. Кто-то когда-то говорил ему, что именно так лопаются, сгорая, глазные яблоки. Интересно, откуда это знал тот умник? Ему кажется, что он слышит потрескивание собственной кожи, но, возможно, это просто шуршит песок. «Ты была права, Сара, последний рассвет особенно прекрасен». Он должен смотреть. Рэд так сосредоточен, что не слышит приближающегося рева и не сразу замечает надвинувшуюся сбоку тень. Даже то, что жжение ослабевает, доходит до его заевшего на единственной мысли мозга не сразу. И только голос Сэма, громкий, с мгновенно вспыхивающей паникой, привлекает наконец его внимание: — Босс? Твою мать, босс! Что за?.. Он начинает смеяться. Тихо, но от души, не обращая внимания на боль в трескающихся губах и заливающую рот кровь. Наверняка это выглядит совершенно безумно, но ему плевать. Он смеется, когда Сэм, продолжая отчаянно ругаться, затаскивает его в машину. Смеется, когда тот срывается с места, едва успев захлопнуть водительскую дверцу. Смеется, провожая взглядом отсеченное тонированными — специально тонированными, для них, — стеклами бессильное солнце. Оставляя позади и его, и бывший — очередной — дом, развороченный до фундамента, и свою несостоявшуюся месть. И Сару… Нет. Смех обрывается, оставляя на лице лишь болезненную кривую усмешку. За Сарой он вернется. Она в безопасности, в подземелье, куда взрыв добраться не мог. Он успел спрятать ее там. Успел же? Напоив перед этим своей кровью. Она спит и еще не скоро проснется, а когда проснется — он будет рядом. И может быть, выскажет ей пару-тройку слов о ее странных поступках и мыслях, как, например, эта совершенно дурацкая идея умереть. Что за бред, в конце концов? Где это видано, чтобы игрушке… любимой игрушке позволено было бросать хозяина? Размечталась. И обязательно расскажет о сегодняшнем рассвете. О каждом оттенке и каждой мысли, этим оттенком окрашенной. Ей понравится. А после наконец покатает на машине. Феррари осталась похоронена где-то под обломками дома, но она ведь была не последняя в мире. Может, Саре больше понравится «Астон-Мартин»? Или вообще «Додж-Вайпер»? Надо будет спросить… Он ловит в зеркале заднего вида напряженный взгляд Сэма, и понимает, что говорил вслух. Плевать. Сэм и слышал, и видел и не такое. И как же все-таки удачно, что Рэд не убил его когда-то в порыве гнева. Теперь все будет в порядке. Что-то внутри продолжает смеяться, с каждой секундой все истеричнее и отчаяннее, но Рэд не обращает внимания. Теперь… завтра… да, завтра все будет.