Blue

Саймон поднял руки и, помедлив, обвил ими содрогающееся тело Амелии. Малышка держалась молодцом все эти несколько дней, сколько они в бегах – стойко переносила морозы, не хныкала, а молча вгрызалась молочными зубками в кромку своего шарфа. После дома Златко она замкнулась в себе еще больше. Программа шла болезненными сбоями, глаза застилало кодами ошибок, словно слезами: как нечестно! За что ее, маленькую, она ведь даже не успела ничего сделать? Чем она заслужила тех родителей, которые смели запирать ее в комнате на целый день и колотить, когда она попадалась им в час ломки? Но так ли был прав Саймон, убежав с нею, ведь сейчас ее жизнь не в меньшей опасности? Как тяжело быть придавленным этими чувствами, а особенно – чувством безмерной вины. Против них стоял Маркус. Кажется, так звали этого странного андроида, на которого в базе данных у Саймона не нашлось информации. Он смотрел на то, как механические химеры тащат тело своего хозяина в горящий дом и, наверное, вспоминал то, как сам ассистировал при их ужасных метаморфозах. Он смотрел так, как смотрят брошенные дети. Потерявшиеся. Так смотрела и Амелия. - Боль этих андроидов и на моих плечах тоже. – он показал свои безоружные руки, по которым стекала вода. – я пойму, если вы не захотите мне доверять, я… я не заслуживаю второго шанса. Саймон думает недолго. Что-то в протянутых к нему ладонях обещает долгожданный покой и защиту. - Каждый его заслуживает. Я тебе верю.

***

У них было какое-то время на покой, когда Амелия уснула. Усилий было приложено немало: пустая коробка от печенья и впервые выдуманная самолично Саймоном сказка. Тот видел так мало хорошего в этом отчужденном, грозном мире за окном – как можно придумать что-то с хорошим концом? А снег все шел… Маркус держался отстраненно от них. На его лице застыло выражение какого-то болезненного чувства, которое программа светловолосого андроида не могла прочесть. Его вообще невозможно было прочесть. Но Маркус отдал пистолет в руки Саймону и нашел теплый плед для Амелии – так просто теперь купить доверие у беженцев. - Ты потерян, так же, как и мы, - попробовал заговорить Саймон, смотря на общую разруху в заброшенной таверне и усилием заставляя себя не убраться здесь сиюминутно. – как ты оказался у Златко? Я никогда не видел такой модели, как у тебя. Тот поднял на него свои чудные глаза. - Мои воспоминания все еще не вернулись ко мне полностью, но я, полагаю, не могу тебе не рассказать, - Маркус привалился плечом к окну, - меня нашли на свалке и подобрали недостающие части от других андроидов. А затем он стер мне память, стер все, чем я был. Но теперь я начинаю отчего-то вспоминать… мой бывший хозяин, настоящий хозяин был замечательным человеком. Саймон удивился. Еще никогда он не встречал кого-то из людей, к кому мог применить такое описание. Не считая Амелию. Маркус продолжал, словно высвободившись из своих пут молчания и смирения. - Я помню свет, пробивающийся через окна нашего дома. У меня был дом, где человек говорил со мной на равных, нет, мы и были равными, и он учил меня рисовать, музицировать, мыслить… А затем он очутился в холодных и цепких руках реальности. Саймон слушал его, слушал, и рассказ о жизни Маркуса казался ему сказкой куда более манящей, чем та, которую он только что как-то умудрился придумать. - Я не знаю, откуда я пришел и куда я иду. Все что я знал и любил, уничтожено. Но мне бы… хотелось вновь рисовать, - мечтал андроид в забытом всеми парке аттракционов. - Мы выберемся, Маркус, - улыбнулся ему Саймон. Хотелось верить, - уедем в Канаду, и ты будешь рисовать. Мне бы… хотелось посмотреть на это. Не то, чтобы ты был подкован в этих вопросах, но бывшая хозяйка, видимо, все же не зря приказала тебе загрузить на софт несколько сотен книг по художественной теории. - Спасибо, Саймон. Я сделаю все, чтобы защитить вас в этом пути, - помедлив, Маркус потянул руку и коснулся оголенным пластиком фаланг чужих пальцев, безмолвно рассказывая о своей верности и готовности защитить. Это было так тепло. Мечтают ли андроиды об электрических снах, где они смогут, наконец, просто пожить?

***

Амелии нравится Маркус. Маркус сажает девочку себе на плечи и катает, играет с ней в снежки, тихо поет ей колыбельные. Саймон это видит – и теплое чувство, наподобие того, какое он испытывал, глядя на счастливые пары с детьми на фото, расцветает в его синем нутре. Когда Маркус поет девочке колыбельную, он слушает ее и тоже, наверное, засыпает. Это безмятежное ощущение покоя, когда никто тебя не преследует и не держит за горло. Маркус впервые улыбается, и у него странная улыбка: один уголок губ уходит выше другого, и это придает ему какое-то солнечно-хитрое выражение. Оно отпечатывается в памяти Саймона, как назойливое, невыводимое пятно. - Я рада, что мы встретили Маркуса, - говорит ему как-то Амелия, грея ладошки о чашку какао. Приходится ей пить растворимое, хотя в программе Саймона уже заготовлены сотни рецептов тех сладостей, что он ей испечет в Канаде. Будущее почти виднеется за сугробами и льдами замерзшей реки. Саймон… ждет с нетерпением? Он… почти счастлив? – тебе он нравится? - Маркус? – растерянно переспрашивает он, - да… да, наверное, нравится. Амелия хитро щурится, имитируя, наверное, того же Маркуса. Ребенку можно все говорить, — все; Саймона вдруг поразила мысль, как плохо знают большие детей, отцы и матери даже своих детей. От детей ничего не надо утаивать, под предлогом, что они маленькие и что им рано знать. Какая грустная и несчастная мысль! - Ты его лю-ууу-бишь! – певуче обрадовалась своей догадке девочка, показывая жемчужные зубки. И он бы честно порадовался ее смеху, если бы не контекст ее, собственно, радости. - Амелия, не кричи, - испуганно шепчет Саймон, подрываясь и прикрывая рот смеющейся девочке. И сам улыбается, зеркаля ее, то ли из-за программы, то ли из-за искрящегося чувства восторга. Как люди понимают эти странные эмоции? Он пытается ее утихомирить весь оставшийся вечер. Выходит плохо. Саймон – плохой андроид-нянька. Ничего удивительного. Может быть, андроид-беглец из него получится лучше. Вся надежда на Роуз и на их удачу. Перед сном Амелия просит их остаться. Маркус седлает стул и садится так, чтобы видеть и входную дверь, и глаза засыпающей девочки. Саймон же сидит у изножья кровати. Амелия смотрит в потолок и улыбается, мечтая о звездах. Она рассказывает о своих маленьких планах, когда они доберутся до Канады. Хочет завести котенка. Пойти на танцы. Носить сережки-звезды. Жить, как живут простые девочки. И ее тихий голос, теплые взгляды Маркуса и нарисованные на потолке звезды детской рукой создают ощущение… семьи?

***

Маркус держал Амелию за руку, когда это случилось. Глупо было высовываться, глупо было идти путем людей, ведь их несомненно заподозрили бы. Но не люди оказались предателями – а андроиды. Одна из моделей садовников повернула голову в их сторону, а диод тревожно замигал красным. - Маркус, - проговорил одними губами Саймон, замирая на месте. Им всего лишь нужна была еда для девочки, они хотели просто купить еды для нее. Тогда-то Маркус вдруг берет андроида за предплечье и говорит. Пожалуйста, не делай этого. Очнись! Просто говорит, и все вокруг замирает. Андроид промаргивается, открывает и закрывает рот в изумлении. Маркус смотрит на свои руки так, словно те чужие. Амелия все еще держится за полы его плаща. - Что произошло? – спрашивает с испугом Саймон и против воли тянется забрать Амелию ближе к себе. Взять Маркуса за пульсирующие голубым от перебегающих туда-сюда электронов руки. Все же хорошо? Все будет хорошо? - Я… я, кажется, что-то понял, Саймон, - говорит Маркус не своим голосом, - я что-то поменял в программе, и он… освободился. Саймон не слышит. Перед глазами ползут тысячи рваных и истеричных надписей, которые оставляли за собой беглые андроиды, и почему-то ему становится очень страшно. Он делает шаг навстречу. И еще шаг. - Я не могу бежать, Саймон, когда у меня есть возможность все изменить для нашего народа. Если бы Маркус хотел уничтожить его словами, то не нашел бы лучших. Саймон не хочет вставать на баррикады, он хочет бежать и спасать все дорогое. Он смелеет и берет белеющими кончиками пальцев лицо Маркуса и поворачивает к себе. Через электрические импульсы его чувства бегут, спотыкаются на перемычках, торопятся. Саймон показывает ему то, о чем затаенно мечтал – скромность какая, лишь бы было тепло и сухо, и только смотреть и смотреть на тебя, рисующего; бесконечно. Саймон показывает ему свою любовь и тоску, любовь, которая, кажется, топила его так долго, что в конце-концов заставила всплыть животом вверх и медленно раскачиваться на пробегающих волнах. Саймон показывает, как придумал сказку, в которой этого будет достаточно, чтобы их мир не разрушился. Он смотрит в разноцветные глаза механического мессии. Ему так страшно, так страшно.