Не убежать

***

      Мы не любили зиму, мрак окутывал город слишком рано, а страх остаться одним в углу темной улицы пугал настолько, что даже самое жуткое чудовище из игры не было таким же устрашающим. Именно поэтому мы дали слово закончить все наши «дела» до захода солнца, успеть вернуться домой и не нарваться в очередной раз на группу самых злейших врагов из старшего класса. Из всех городов, в которых мы жили из-за работы отца, Токусима рождал самые суровые и выматывающие зимы.       С трудом сумев добраться до дома Акио из-за снегопада, я до ужаса замерз и нахватал с лихвой огромный сугроб себе в сапоги, поэтому он заботливо укутал меня в одеяло, налил горячего чая и натянул на меня две пары своих носок. Но, по правде говоря, это мало спасало от адского холода, царящего в доме Акио. Казалось, что еще немного и изо рта пойдет пар, а мысль выйти и погреться на улице не чудилась мне такой уж безумной. —Держи,— произнес Акио, протягивая мне небольшую кружку чая, которую держали две маленькие детские ручки, слегка покрасневшие от горячего напитка.       Отхлебнув глоток горького и, явно, несвежего чая, я дрожащим голосом отблагодарил его, ведь это единственное теплое спасение в этом доме. Сегодня я здесь первый раз, но, если быть совсем честным, я никогда раньше не был в домах друзей, потому с любопытством осматривал все вокруг.       Атмосфера комнаты, да и всего дома, создавала ощущение тревоги и бездонного мрака, хотелось убежать отсюда как можно скорее и захватить Акио с собой. Из окна совсем немного пробивался тусклый свет, а едва заметная щель выдавала мучительные стоны ветра. Вдоль стен стояли стопки книг, дисков и многочисленных коробок с нацарапанными там буквами «разобрать» или «хлам». Здесь совсем не было мебели, кроме небольшой кровати и маленького журнального столика, на котором расположилась гора тетрадей и неряшливо сложенные листы нотной грамоты. Выжженные и засаленные обои уже обнажали голые стены, а в углу лежала огромная темная куча вещей, по которым сложно было понять чистые ли они, или уже отжили свое.       На высокой стопке книг стоял небольшой радиоприемник, из которого с жужжанием и периодическими помехами доносился легкий рок еженедельной субботней передачи. Он придавал хоть какой-то уют этому месту и заглушал мрачный скрежет веток за окном. Мне хотелось уйти как можно быстрее, но дело, которое мы запланировали требовало решительных и смелых мер. —Готов?,— спросил я у Акио, снова громко отхлебнув гадкий напиток. —Конечно! Так долго этого ждал!, — радостно воскликнул он, и мгновенно прошмыгнул под кровать своим небольшим тельцем, скрывшись внизу.       Через некоторое время раздался глухой звон и появилась рыжая головешка с огромной банкой разноцветных монет. Присмотревшись внимательно можно было заметить несколько банкнот, пробивающихся сквозь сияющие пятаки. —Вааау!,— с удивлением воскликнул я,— никогда раньше не видел так много! —Ага! Это целое сокровище! Представляешь сколько я копил!       И правда, копил он не мало. Когда мечта овладела им, он готов был свернуть горы, даже в том возрасте, когда еще во рту не хватало пары зубов. После школы он бежал за своим ржавым велосипедом и спешно уезжал подрабатывать почтальоном под звуки сигнального колокольчика. А когда наступали выходные, он то и дело забегал к двум старушкам на соседней улице, чтобы помочь им с домашними делами и получить несколько крупных монет за свое очарование. Но он, будто бы, стеснялся этого, тщательно скрывая свою самостоятельность за маской безалаберности и халатности ко всему происходящему.       Едва дотянув своим маленьким телом эту банку до небольшого столика он сел на углу и открыл ее с неподдельным восторгом. —Только представь, сколько раз можно было бы сыграть в автоматы! —Ага!, — воскликнул я. —Или сколько мешков... Нет!... Ящиков... Нет!... Грузовиков картошки фри можно было бы на это купить! —Ага!, —все также с улыбаясь во все зубы отвечал я. —Ну все! Пора!       С этими словами он с оглушительным звоном высыпал на обшарпанный пол содержимое банки так, что образовалась гора, которая скрыла почти половину тела Акио, а некоторые монетки спешно разлетелись, продолжая катиться друг за другом по углам комнаты.       Взяв в маленькие ручки небольшую часть монет он принялся считать, раскладывая все по небольшим кучкам. Допив странный и мерзкий напиток, я пришел к нему на помощь и мы вместе согнулись над огромными, как нам тогда казалось, богатствами.       Погрузившись в процесс и тихо перебирая у себя под носом цифры мы не замечали ничего вокруг, как в какой то момент раздался оглушительный глухой удар о пол. —Закрой свой рот, отродье!,— закричал мужской грубый голос.       Акио замер в оцепенении, а я едва ли понимал, что происходит. Из соседней комнаты начали доноситься приглушенные крики, порой, можно было различить слова, а иногда они были настолько пронзительными, что хотелось закрыть уши и спрятаться, чтобы ни одна живая душа не нашла твое испуганное и дрожащее тело. —Пошла вон! —Пьяная скотина! —Закрой свой рот!       За дверью послышались резкие удары, женский крик и звуки разбитого стекла. —... алкоголик, ты даже не способен... свои поганые... —Забирай своего вонючего выродка и … за порог... твоего мерзкого... плодишь таких же уродов...!       Ошеломленный происходящим я не знал как себя вести, то и дело озираясь то на дверь, то на Акио. Его взгляд остановился в одном месте, выдавая лишь животный страх и оцепенение, в какой-то момент, его губы задрожали, а из глаз покатились крупные капли слез, омывая редкие веснушки на его щеках. Но он был бесшумен, тихонько сжимаясь в небольшой трясущийся комочек, он будто бы не замечал меня, погрузившись лишь в омут своего страдания. И в этот момент я увидел Акио, которого не видел прежде никто, он предстал передо мной не вечно искрящимся, шумящим и без умолку болтающим любимчиком класса, а тем, кем он является, вернувшись вечером домой, в обшарпанные временем и одиночеством стены, в эгоизм и жестокость человеческих душ, в безмерный страх и беспомощность маленького мальчика. В этот момент я больше не видел искры в его глазах, будто бы квартира поглотила всю их зелень, всю их яркость, всю жизнь внутри него самого, а остался лишь озноб от неизбежного и бесконечного ада. — Как же...? Как же...?,— рассеяно прошептал я.       И правда, как же? Как же ты смог выжить и сохранить в себе... себя? Ты и правда тот еще чудик.       Снова взглянув в его глаза, я увидел как их полностью затопили слезы, плечи прыгали то вверх, то вниз от бесшумных всхлипов, а руки все крепче сжимали колени, реагируя на каждое движение за стеной. Еще никогда он не казался мне таким крошечным, таким хрупким и таким одиноким в своих страданиях. Как много ты еще скрываешь от мира, Акио?       Резко поднявшись, я собрал большую часть оставленных на полу монет в банку, быстро накинул на рыжую голову шарф и грязную куртку, которую нашел в углу и схватил его за руку. — Идем, — настойчиво сказал я. — Я...я не могу,— жалобно простонал Акио. — Идем. — Я не могу! Мама одна... я...я...,— ладонь Акио, мокрая от слез, выскочила у меня из руки. — Я не оставлю тебя здесь. Мы идем за гитарой, как ты и хотел, — безотлагательно выпалил я.       Снова схватив Акио, а другой рукой обняв огромную и не менее тяжелую банку монет, я вышел из комнаты, и, быстро обувшись, и не забыв про друга, вылетел из дома под одичалые крики безразличия.       Шагнув за порог, мы очутились в леденящем тело холоде, вокруг нас плясали небольшие хлопья свежего снега, сжав руку Акио сильнее, я потянул его вперед, согнутый под тяжестью банки с монетками, которая то и дело пыталась выскользнуть у меня из руки. Сквозь завывающий ветер четко слышались отчаянные всхлипы Акио, которые со временем становились все тише и тише, а потом и вовсе прекратились.       Я остановился, повернувшись в нему. Совсем маленький, с расстегнутой курткой и съехавшей вниз шапкой он стоял, в упор смотря на меня. В его глазах уже не было слез, но и не было той извечной искры, он был измотан страхом, ежедневным, отчаянным, ставшим ноющей раной для него. Но, я рядом. Да, я здесь, теперь я знаю.       Подойдя поближе, я со звоном скинул банку монет в пушистый белый сугроб снега и потянул бегунок на куртке Акио вверх, защищая его от ледяного потока ветра. —Ты больше не один. —Пожалуйста, не говори никому, —сказал он с вновь подступающими к горлу слезами. —Я не скажу и не дам тебя в обиду.       Снова схватив банку в руки и крепко уцепившись за его ладонь я потянул вперед, во мне бурлил поток силы, неведомо откуда взявшийся огромный шквал уверенности, что всегда все будет хорошо, наивной детской веры в справедливость. И я был горд за себя, смело шагая вперед и неся огромную тяжелую банку, я почувствовал, что могу свернуть горы, ну или хотя бы небольшие холмики, подвластные такому ребенку, как я.       Вокруг нас все также танцевали снежинки, превратившиеся в большие и мягкие кусочки облака. Казалось, что город вымер, вокруг не было ни души, мы двигались совсем одни, лишь изредка обгоняемые редкими машинами. Свернув на большую городскую площадь, украшенную разноцветными картонными флажками, я осмелился повернуться. Акио шел, подняв голову к небу и на его лице снова сияла улыбка, а в глазах трепетал легкий блеск, щеки горели алым от приближающегося вечернего холода, а из носа вырывались клубки пара. Он смотрел не отрываясь ввысь, слепо доверяя мне, моей руке, сжимая ее так крепко, как только могла сжимать его маленькая детская ручка. Двигаясь вперед, сквозь туманный призрачный вечер я чувствовал безграничное наивное детское счастье.       Дойдя до небольшой потрепанной временем вывески с надписью «MusicWall» я остановился. —Это здесь,— громко произнес я, подтягивая огромную банку под грудью. Моя рука ныла от напряжения и тяжести, но я не подавал вида, почувствовав себя главным героем комиксов, которые читал каждую ночь под одеялом. —Ого,— выкрикнул Акио, выпустив мою руку и мигом прилипнув к окну витрины, стараясь увидеть музыкальные инструменты, спрятанные под налипшим слоем снега,— интересно, хватит ли нам денег... —Надо узнать, — сказал я, одной рукой открывая заледеневшую дверь, а другой поддерживая банку, то и дело наровившую выскользнуть.       Юрко пробежав вперед меня, Акио остановился, пораженный обилием музыкальных инструментов вокруг, зачарованный и с горящими глазами он взирал на все с таким неподдельным восторгом, что невольно выступала улыбка. —Хирото, скажи? Я в раю? Да? Скажи? —Хм, я могу вам чем-нибудь помочь?,— прозвучал мужской голос позади.       Повернувшись мы увидели высокую тучную фигуру седого мужчины, который склонился над кассой, чтобы как можно лучше рассмотреть нас. —Да!, —не задумываясь выкрикнул Акио, подбегая к нему ближе,— нам нужна гитара! —О, гитара говоришь? —Да, но у нас есть только это,— добавил я, поднимая тяжелую банку с монетами. —Вот оно как... —Дяденька, скажите, мы ведь сможем что-нибудь купить?,— жалобно спросил Акио, пуская в ход своё очарование. —Это все ты насобирал?,— спросил старик, подняв банку и с любопытством рассматривая содержимое. —Угу. —Любопытно. Долго наверное собирал... —Угу. —Зачем она тебе нужна, мальчик? —Как зачем? Я не смогу жить без нее, мне она очень-очень нужна. Я ведь собираюсь стать звездой, а без гитары никак! —Вот оно как, ну тогда, у меня, наверное, кое-что найдется для тебя. Грешно не помочь такому юному мечтателю, ведь так и рождаются великие таланты, — улыбаясь произнес старик и ушел в маленькую комнатку возле кассы, вернувшись с запылившейся, но целой и симпатичной гитарой.       Глаза Акио загорелись диким огнем, в них сиял восторг, пылала мечта и счастье. —Я думаю, что вам хватит, — протягивая гитару с улыбкой произнес продавец. —Это самый лучший день в моей жизни!       Еле удержав гитару в своих маленьких ручках, Акио слегка пошатнулся, взглянув на меня, и я увидел, как в его глазах теплилась благодарность. Гитара была намного большего его маленького тельца, он старательно и бережно держал свое сокровище, и больше в этот день уже не выпускал.       Смотря в этот день на него, я понял, что он был рожден радовать, сиять и быть пятном света в наших жизнях, его зеленые глаза должны оставаться кристальными всегда, не затуманенные печалью и терзаниями. В тот день я в первый и последний раз видел в нем боль, страдание и парализующий страх, после, он больше уже никогда не обнажал свои раны, всегда оставаясь тем Акио, которым его знали все. Но я - тот единственный, кто прикоснулся к стигматам его души.