Не убежать

***

      Бегство. Да, я бегу, я бегу от самого себя, я бегу от этого города, здешних людей-призраков, шагающих единой серой массой по холодным улицам, бегу от родителей, прошлой жизни, и самое главное, я бегу от него. Мне стало невыносимо видеть его безразличие, ощущать его присутствие рядом, тонуть лишь в воспоминаниях и желаниях. Мне неимоверно больно. И я бегу. Не оглядываясь. Мне жаль.       Наверное, сейчас я принял самое тяжелое решение в своей жизни. В течение нескольких дней я собрал документы о переводе и прошел собеседование в резервные сроки в токийском университете. У меня не было проблем с этим, так как за отличие в учёбе меня там ждали. Результат пришел одобрительный, я мог ехать в Токио после выпуска из школы.       С Акио мы больше не разговаривали. Он совсем перестал посещать занятия, до середины февраля мне даже ни разу не выпало шанса увидеть его снова. На самом деле, я почти не помню этот период своей жизни. Сначала дни были затуманены пеленой однообразия, все будто бы в одночасье рухнуло в огромную бездну мрака. По началу я не знал как мне двигаться дальше, но погрузившись в быт, одиночество стало ощущаться всё привычнее.       После нашего разговора я смог увидеть Акио лишь однажды, субботним вечером я возвращался домой с огромными мешками продуктов, укутанный в теплый шарф и шлепая неудобными резиновыми сапогами. Акио шел в компании друзей, я знал лишь пару человек из этой группы, он выглядел совсем непривычно: волосы значительно отросли и стали еще более растрепанными, хоть он их и собрал в небольшой хвост, справа на нижней губе в глаза сразу бросался недавно сделанный пирсинг. Штаны ниже колен были все в пыли и брызгах от грязных дорог, а глаза были затуманены алкоголем. Еще издали увидев меня, он ненадолго остановился, и пристально вглядывался мне в лицо, попытавшись сделать пару шагов мою сторону, но опьянение было, видимо, сильнее и друзья, резво подхватив его просто скрылись за углом соседнего магазина.       Я остался стоять один посреди сумеречной улицы. Мой мозг окутал дурман мрачных тревожных мыслей. Что с ним происходит? Все было просто замечательно, Акио был воодушевлен и жизнерадостным до… до этого сраного Рождественского концерта. Господи, какой же идиот. Все это из-за меня. В тот момент, когда он нуждался во мне и в моей поддержке, в момент, когда его жизнь насыщалась новыми событиями и наступал важный этап с огромными изменениями, я сделал все только хуже из-за своего эгоизма. О чем он сейчас думает? Что тревожит его теперь? Раз он меня избегает, ему тяжело и мерзко в моем присутствии. Я лишь только тот, что принес ему боль и разочарование, больше ничего. Он больше не улыбается своей привычной чистой и искренней улыбкой, глаза не выражают ничего кроме усталости. Все это время я действительно не думал ни о чем другом, кроме себя и своего желания, я не думал и не хотел знать о последствиях, мне лишь нужен был он. Дурак. Дурак. Дурак. Все, что теперь осталось тебе, Хирото, это быть бесполезным куском дерьма в его жизни. А что делают с дерьмом? Верно, от него избавляются. Без сожаления.

***


       Последняя ночь в Токусиме далась особенно тяжело. Усевшись на ледяной пол и прислонившись спиной к стене, я с огромной тоской смотрел на совсем небольшую сумку, которая отправится со мной в Токио. Там были лишь пересушенные на лоджии предметы одежды, начищенные до блеска туфли и письма с великолепным рекомендациями от моих преподавателей. Вот и все что я представляю из себя, вот и все что дал мне этот город. Серость этого места извела меня, он пережевал меня и выплюнул на берег этой жизни. И как мне жить, как мне двигаться дальше? Всё что было у меня— это лишь солнечная головешка мельтешащая перед глазами. Я двигался за ней как умалишенный. Жил лишь им и двигался вперёд лишь ради него. Сука.       Я не хотел уезжать. Боже, больше всего на свете я не хотел уезжать. Я хотел остаться. Остаться с ним. Быть с ним, всегда.       Я подошёл к своему ветхому и потрепанному столу. На нем красовались острые сколы и многочисленные разноцветные линии от карандаша и ручки. Я выдвинул верхний ящик и засунул руку чуть глубже, достав оттуда фото четырехлетней давности. Слегка выгоревшая она показала мне моё лицо, смущённое неловкостью беззаботной юности, я улыбался совсем немного приподняв уголок рта, но я был безмерно рад, ведь рядом со мной красовался он, великолепный в каждом моменте, яркий, излучающий жизнь, являющийся самой жизнью. От наших лиц стало физически больно. Больно смотреть и больно вспоминать. Глубоко вздохнув я смял фото в небольшой скрипящий квадратик и вложил в карман своего худи. Да, хорошо помню этот день. Тем знойным летним вечером мы ходили на летний фестиваль в центр города, где выступали старшеклассники, на которых мы смотрели с обожанием. Накричавшись до хрипоты под звуки гитар и объевшись до отвала, мы возвращались домой, распевая песни сквозь сумерки, уже тихих улиц. Увидев скучающую фотобудку, Акио не мог пройти мимо. Да, я помню тот день. Тот знойный день. Мой первый удар сердца от его взгляда и оцепенение. Да, он был тогда. Под сценой. Неосознанный. Пугающий. Под звуки гитар и жар летнего ветра.       По моему лицу неожиданно потекли горячие слезы. Вот я стою, под два метра, крепкий и огромный двухметровый парень и прячу слезы в ладонях от самого себя, будто бы маленький ребенок. В душе была неимоверная боль. Меня физически ломало. Все тело ныло от боли и злости за свое существование. За то, что я не могу остаться с ним. Быть с ним. Жить с ним, иметь лишь возможность видеть его как и раньше, чувствовать его глазами, упиваться его запахом.       Позвони мне , напиши мне, останови меня. И я останусь с тобой, если хочешь, то и навсегда. Черт, какой же я все таки эгоист, он миллион раз прав. Даже после всего осознания, что я ему больше не нужен, я все равно в глубине своей гнилой души надеюсь, что все возможно исправить. Идиот. —Мам ну не плачь, я не могу оставаться здесь, ты же сама понимаешь, учёба, работа, мне бы все равно пришлось уехать рано или поздно. —Да, я понимаю, сынок,— вытирая платком слезы произнесла мать. —Ты хоть пиши иногда, Хирото,— утешая мать, произнёс отец. —Хорошо, папа.       На часах станции с красными цифрами загорелось четыре нуля, а это значит, что уже через несколько секунд передо мной появится поезд, здесь все скучно и предсказуемо, даже расписание поезда статично серо. В моей душе не было радости ожидания от переезда или предвкушения от нового этапа жизни. Там таилась лишь боль и глубокая тоска от невозможности увидеть его, быть с ним. Я хотел бы чтобы он был в безопасности и спокойствии, но я лишь тот кто принесёт ему только боль. «Пока, Акио. Прости меня.» — набрал я сообщение смотря в неминуемо закрывающиеся двери поезда.       В душе все ныло, увидеть бы его в последний раз. Я старался запомнить этот момент, все детали этого дня, этой секунды, последней секунды в месте, где есть Акио. Жизнь разнесёт нас по разным городам, возможно, по разным странам. Жизнь неминуемо разбросает нас по вселенной и мы не увидимся больше. Я не увижу его рыжие как солнца волосы и необычного цвета глаза. Не услышу мощнейший поток его мыслей и задорный раскат его смеха. Это бесчеловечно. Это то, что сделал я, собственными руками. То, что заслужил.       Как только поезд тронулся движение обнажило копну рыжих волос за колонной вокзала, которая тут же скрылась в тени.       Показалось.