История будущего Глори О'Брайан

Вечеринки при звездах были для коммуны большим событием. Все надевали нарядную одежду, приносили барабаны и отстукивали звездам ритмы, ели органическую еду и пили наливку из бузины. Звезды много для них значили. Юпитер взошел несколько месяцев назад, и его было видно каждую ночь, но Луна и Плутон творили что-то любопытное, так что Жасмин предложила собраться на вечеринку и коммуна дружно проблеяла: «Да, хотим». Попробуйте это проблеять. Папа так и сделал. Не то чтобы папе не нравились жители коммуны, он просто считал их странными и ему не нравилось, что они стучат в барабаны всю ночь напролет каждое солнцестояние, равноденствие или вечеринку при звездах. Кажется, за этим скрывалось что-то еще, но я еще не разобралась, что именно. Кажется, Жасмин Блю особо не поддерживала нас после дня буквы «н». Она ни разу не заговорила о Дарле – и о папе тоже, что было странно, потому что он-то еще не умер. За семнадцать лет моей жизни, тринадцать из которых я прожила без мамы, я ни разу не видела, чтобы папа с Жасмин Блю говорили по телефону или встречались, хотя и жили через дорогу. Если я говорила «Жасмин», а не «мама Элли», папа делал вид, что не понимает, кого я имею в виду. Он сам называл ее только «мамой Элли». «А мама Элли считает, что в вашем возрасте можно одним дойти до дома Маркуса?» (Нам было по двенадцать.) «А у мамы Элли есть домашний телефон, чтобы я мог тебе дозвониться?» Жасмин запрещала мне приносить в их дом мобильный телефон. Они вызывают рак. Мы все разговариваем с помощью атомных бомб. Весь мир засунул головы в духовки. Мы с Элли глядели на облака целый час. И облако за облаком казались мне духовками. У некоторых была закрыта дверца, в других было видно, как печется пирог. Этот пирог был похож на мое будущее. Он казался мне недостижимой целью. Я по опыту знала, что у пирогов из микроволновки отвратительный вкус. Когда Элли второй раз спросила меня про колледж, я ответила, что просто хочу немножко свободы. Я обманула ее. Настоящая причина жила глубоко в моем мозгу, и я не собиралась говорить о ней Элли. Тем более, иногда бывало сложно сказать, где кончается Элли и начинается Жасмин. Потом я вернулась домой и поужинала цыпленком «альфредо» и рыхлым чесночным хлебом. Папа сказал, что ему надо работать, так что я сидела на кухне одна. Последний в моей жизни день школы остался позади. Я сидела одна за обеденным столом и чувствовала, что застряла между зонами. Я не знала, кто я и что мне думать. Я сфотографировала стул, на котором обычно сидел папа. Обивка разваливалась на куски, и я уже раз десять попросила папу купить новый, но он все никак не покупал. Я назвала снимок «Старый пустой стул». Поужинав, я вернулась к Элли. Они тоже уже поели, и Жасмин сказала, что Элли пошла ухаживать за цыплятами. По дороге к курятнику я прошла мимо сарая, где мы оставили мышь. Мне стало интересно, как она там в этой тесной банке, не рассыпалась ли еще в пыль. Мне подумалось: если мышь – и правда бог, почему мы про нее забыли? Я решила спросить об этом у Элли, когда найду ее. Но у курятника раздавались голоса. Голоса Рика и Элли. Подойдя поближе, я услышала, что они кричат друг на друга: – Я их ненавижу! Ты просто не понимаешь! – Рик, я не хочу забеременеть. – Другие почему-то так не заморачиваются! – Другие, говоришь? – Те, кто был до тебя. – Тем более надень его, – ответила Элли. – Ты не понимаешь! – Может и не понимаю. Но беременеть в семнадцать я не собираюсь. Уж это я знаю твердо. – На слове «это» ее голос задрожал, как будто она сейчас заплачет. – Я успею вытащить! На этом месте я решила подойти к ним. Элли стояла, опираясь на вилы. У ног Рика валялась охапка соломы. – Всем привет, – сказала я. Рик был явно зол, Элли выглядела так, как будто она теперь тоже не понимала, как должна выглядеть женщина. Никто из них не ответил мне, и я решила, что не хочу при этом присутствовать. А потом мы останемся вдвоем, и Элли еще несколько часов будет мусолить эту тему… Так что я развернулась и ушла домой. Вдруг найду занятие получше, чем тупо болтаться рядом с Элли, как будто я от нее завишу? Папа все еще сидел на диване с ноутбуком. Мой взгляд уткнулся в картину над его головой – написанный им огромный холст с портретом стыдливо прикрывающейся обнаженной женщины. Папа так и назвал картину – «Женщина». Всю мою жизнь, когда по телевизору показывали рекламу с тощими девочками, папа указывал на эту картину и говорил: – Глори, не верь тому, что видишь. Вот так выглядит настоящая женщина, – или что-нибудь в этом духе. Не помню, сколько лет он это повторял, но не могу вспомнить ни одного раза, когда он бы этого не сказал, значит, наверно, это длилось с самого начала. Это было единственным, что он говорил, когда я смотрела телевизор. Реклама крема от морщин. Косметики. Одежды. Лака для ногтей. Дорогого шоколада. Пива. Диванов. Шампуня. Зубной пасты. Казино. Абонементов в фитнес-клубы. Обуви. Таблеток. Диет. Корма для кошек. Папа не уставал повторять, что вся реклама только и делает, что впаривает мне реальный мир, которого не существует. У женщины на портрете были широкие бедра и толстые ноги. Форма ее грудей не имела ничего общего с пружинящими мячиками тети Эми. У нее не было абсурдно длинных ресниц и загара из солярия. Она была такой, какой была. – Нужна помощь? – спросил папа. – Просто смотрю на женщину, – ответила я. Много лет я гадала, не Дарла ли там нарисована, но я знала, что Дарла выглядела совсем не так. Дарла была худой, у нее были длинные волосы, которые она любила заплетать в тонкие косички. – Все в порядке? – спросил папа. – Лучше не бывает, – соврала я. – Завтра будешь развлекаться? – Именно. – С этими словами я поднялась наверх и обещала себе на следующий день не ходить к Элли. Я вспомнила, что нам говорили о плохих привычках. Первый шаг к избавлению от них – признать, что проблема существует. В конце концов, у меня были дела поважнее. Я столько наснимала за последнюю неделю, что теперь мне хотелось вклеить снимки в ежедневник. Сейчас у меня было три ежедневника, в которые я вклеивала распечатанные цифровые снимки. Я хотела печатать и фотографии с пленки, но папа все еще не пускал меня в чулан Дарлы. В последний раз, когда я его об этом просила, у него был такой несчастный вид, что я не стала давить. Нужный мне ежедневник назывался «Как все начиналось». С тех пор, как я начала фотографировать, папа каждое рождество и каждый мой день рождения дарил мне чистый ежедневник. Однажды он показал мне свой, который вел, когда еще рисовал. Внутри была мешанина из творчества – рисунки, наброски, заметки и текст. Папа сказал, что ежедневник может помочь мне разобраться с моими чувствами. Я не стала спрашивать, почему он больше не ведет ежедневников. Он явно ни с чем не разбирался. Ежедневник «Как все начиналось» был почти заполнен, осталось несколько страниц. Я распечатала и вклеила «Пустую банку». Под ней я написала: «ПУСТАЯ БАНКА». Потом я распечатала «Пустой автобус» и подписала: «ГДЕ РЕМНИ БЕЗОПАСНОСТИ?» Под «Старым пустым стулом» я написала: «НУЖНА НОВАЯ ОБИВКА». Напоследок я напечатала первую попавшуюся фотографию кучки выпускников, которые в среду попросили меня их снять. Подпись гласила: «ТАК ВЫГЛЯДЯТ НОРМАЛЬНЫЕ ЛЮДИ». Лежа в кровати, я поняла: «Женщина», конечно, не Дарла, но она все равно чему-то меня учит. Я все еще думала о подслушанной ссоре Элли и Рика, а не о колледже или поиске работы. Я не думала, что будет, например, послезавтра, потому что смотреть в будущее – то же самое, что смотреть на облака: каждый видит что-то свое, а еще всегда может пойти дождь.