История будущего Глори О'Брайан

Я встала на рассвете и принялась фотографировать макрообъективом крошечные предметы. Я сняла капельки росы. Пыльцу. Насекомых. Мох. Я сфотографировала мертвого жука и назвала фотографию «Мертвый жук». Я сфотографировала мизинец своей ноги и назвала снимок «Папа говорит, у меня мамины ноги». Пока я вглядывалась в мелочи, которые снимала, картина мира пропадала из виду. Я села на гамак, покачалась и легла в него. Тут выяснилось, что, рассматривая небо сквозь деревья, не сделаешь ни одного снимка на макрообъектив – там нет ничего маленького. Я переключила режим съемки на стандартный и сняла небо и деревья. Снимок я назвала «Ничего маленького». До выпускного старшей школы оставалось два дня, а Элли волновала меня гораздо больше, чем предстоящая покупка платья. Я хотела поговорить с ней о разговоре, который два дня назад подслушала в курятнике. Меня пугало, как девушки легко сдаются. В доме Жасмин Блю не было телевизора, и Элли еще не перестала верить рекламе и стереотипам. Журналов в доме Жасмин Блю тоже не водилось, но Элли знала то, что знали все девочки: мы живем для того, чтобы делать то, что скажут мужчины. Например, трогать их палатки. Я пыталась вспомнить хоть один знак того, что это не так, но не могла. Всюду, куда я заглядывала за семнадцать лет жизни, под яркими картинками читалось: «Ты нужна, чтобы красиво выглядеть, молчать и трогать палатки». Я не хотела, чтобы Элли забеременела. Я хотела, чтобы она тоже ходила на половое просвещение и знала, что «вовремя вытащить» – это бред. Я не хотела, чтобы она подхватила венерическое заболевание от парня, который держит у себя книги про серийных убийц. Я просидела в гамаке до половины девятого, а потом пошла искать Элли. Она чистила утиный домик у маленького пруда. Она все еще выглядела злой, так что я спросила, все ли в порядке. – Все нормально, а что? – Выглядишь злобно. – Ну да, я злюсь, но все нормально, – ответила она. – Обычная ерунда. – Какая еще обычная ерунда? Элли оперлась подбородком на ручку лопаты и вздохнула. Вокруг сновали утки – индийские бегуны двух расцветок. Я обожала шоколадных. – Просто… ну, понимаешь, Рик. Это сложно. – Я кивнула: – Я в четверг подслушала часть вашего разговора. Мне не понравилось, что он тебе сказал. – Элли снова вздохнула. – Ты ведь в курсе про безопасный секс, болезни и все такое? – Я в курсе, – кивнула она. – Тогда просто… будь осторожнее, ладно? Мне хотелось отвести ее в библиотеку и сдать на руки библиотекарям со словами: «Пожалуйста, научите ее всему». Минуту мы неловко молчали, я взяла метлу и принялась выметать опилки из угла. – Похоже, мама была права, – сказала Элли. – Я начала слишком рано и уже жалею. Мое сердце, кажется, пропустило удар. – Ты уже начала?! – В тот день, когда мы наткнулись на фотографию масляного пениса, мы пообещали немедленно рассказать друг другу, как только сделаем это. Я почувствовала себя обманутой, как и всякий раз, когда Элли меняла правила посреди игры. Элли кивнула: – Да, недели две назад. Ну… в первый раз. И с тех пор еще несколько раз. Прости, что не сказала тебе. – Но мне казалось, что ты не собираешься этого делать. – В этом нет ничего такого, – отмахнулась она. – Тогда почему ты такая злая? – Моя фраза висела в воздухе над утиным домиком несколько секунд. – Если не хочешь, хватит это делать. –Он здесь живет. – И что? – Все сложно. – Я понимаю. Но все же… Элли расплакалась: – Я не знаю, что делать. Я не знала, что сказать ей, и обняла ее, хотя могла подхватить вшей. Мне было плевать. Элли надо было обнять, и я обняла ее. – А еще у меня плохие новости, – сказала она. – Какие? – Мама нашла окаменелую мышь. – Она ее выбросила? – Не совсем. Она все еще у меня. Но она… не та, что прежде.