История будущего Глори О'Брайан

Я смотрела, как Элли переводит взгляд с одного барабанщика на другого. Иногда ее глаза расширялись, как будто мы с ней видели одну и ту же бойню. Хотя, возможно, она видела совсем другое. Потомков Рика. Корни их коммуны. Может быть, однажды она обнаружит, что вся ее жизнь принадлежит мне. Рик по-прежнему стоял около кружка барабанщиков. При виде его я огляделась вокруг: не увижу ли маленького мальчика с кудрявыми волосами и плохой кожей? Двое детей играли у огня, и мне было лень подойти и разглядеть их поближе. Вместо этого я пошла на поиски мистера Хеффнера, отца Элли. Я решила, что уж он-то рано или поздно расскажет мне что-то интересное. Послание от Эда Хеффнера: «Его дедушка был лысым импотентом. Эд унаследовал лысину, но отказался наследовать импотенцию. Поэтому он тайком проносил в коммуну таблетки против импотенции. Последние слова, которые он услышал от отца, были: “Когда ты уже вырастешь и найдешь работу?”. Он не слишком-то любил отца. И не так уж сильно любил Жасмин. Больше всего на свете от любил Элли». – Поздравляю, – сказал он мне. – Спасибо. – Выпускной – это важное событие, – продолжил он. – Не думал, что мы тебя здесь сегодня увидим. – Неделя выпускников на побережье не для меня. – Меня приглашали. Я так и не ответила. – Надеюсь, Элли тоже скоро закончит школу, – заметила я. – Сегодня мне было грустно без нее, мы ведь вместе начинали учиться. – Я тоже надеюсь, что она скоро закончит. Я оглядела его. Что я теряю? – Но этим заправляет Жасмин, так? Вы ни на что не влияете? – Он нахмурился. Я продолжила: – Я ведь все это время жила от вас через дорогу, не могла же я не заметить? – Не верь всему, что говорит твой папа, – ответил отец Элли. – Серьезно? Он мне много что говорит. Эд Хеффнер смутился еще сильнее. – Ну, – ответил он, – все не так просто, как ты можешь думать. Мы стояли друг напротив друга, он смотрел на меня, я – на него. Он улыбнулся, и я улыбнулась в ответ. Он нахмурился, и я тоже нахмурилась. Потом я спросила, даже не собираясь задавать вопрос: – Какая была моя мама? – Вопрос повис в воздухе, смущая нас обоих. – Ну, она была доброй? Веселой? Или все время в депрессии? Не знаю, зачем я спросила о маме Эда Хеффнера, но сделанного не воротишь. – Твоя мама была чертовски веселой, – ответил он. – И очень, очень умной. – Вот как. Снова повисла пауза – нам обоим было нечего сказать. Отец Элли смотрел на свои руки. – Никто из нас не знал, что этим кончится. Если бы мы поняли, мы бы, наверно, помогли. Она нашла работу в торговом центре и с тех пор почти тут не появлялась. Мы… не очень хорошо приняли то, что она пошла работать. – Она работала? Эд снова смутился: – Может, спросишь отца? – Спрошу, – ответила я. – Между друзьями иногда что-то встает, – продолжил он. – Еще как, – ответила я, кидая взгляд в сторону Элли. – Я знаю, что встало между мамой и Жасмин. – Да, Жасмин действительно думала, что работа противоречит всему тому, ради чего мы сюда переехали. – Дело было не в работе, – ответила я. Он посмотрел мне в глаза. Еще одно послание Эда Хеффнера: «Его дочь Элли рано выйдет замуж, и его это не обрадует». – А в чем тогда было дело? – спросил он. – Может, спросите Жасмин? – предложила я. – Она-то точно знает. – Что ж… Твоя мама была хорошей женщиной. Тебе нужно это помнить. Она слишком рано покинула нас. – Спасибо, – ответила я. – Вы единственный, кто рассказывал мне о ней что-то такое. Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы и перехватывает горло. Отец Элли развернулся, чтобы уйти, и на прощанье сжал мое плечо: – Спроси у отца. Он тебе расскажет. – Спрошу, – пообещала я, тоже отворачиваясь. Эд Хеффнер подошел к своему дому, открыл дверь, вошел внутрь и до конца вечера больше не появлялся. Что-то в его словах вызвало у меня желание вернуться в чулан, есть там призраки или нет. Почему я так боялась свою собственную мать? Я нашла Элли за разговором с кучкой детей помладше и подошла к ней: – Пойду домой. Был тяжелый день, – объяснила я. – Ты пропустишь полночный пирог! – Помню. Все в порядке. Я устала. – Тогда до завтра, – попрощалась Элли и прошептала: – В торговый центр? – Я показала ей два больших пальца и пошла домой. Я направилась прямо в чулан, схватила «Почему люди делают снимки», открыла разворот с Биллом и уставилась на него. Потом я пролистнула тетрадь и нашла автопортрет Дарлы. Снимок был сделан с «полароида»: сине-зеленые тени и теплые тона кожи, все глянцевое и плоское. Так Дарла казалась двумерной и воздушной. Она смотрела в камеру, но мыслями была не там. Она смотрела на меня, как будто хотела дать мне подсказку: «Я была не совсем здесь. Дело было не в чем-то одном, а во всем сразу. Потому что я была не совсем здесь». Это была только моя догадка. Фотографии не давали мне посланий, в отличие от живых людей. Но чутье говорило мне, что я, возможно, права. Она была не совсем от мира сего. Не знаю, значило ли это, что я в безопасности. Всегда ли я буду полностью здесь – или это внезапно придет из ниоткуда и настигнет меня, как настигло ее? Я оглядела свое отражение в черной блестящей плиткенад раковиной. Потом я взглянула на Билла, мужчину без головы. Потом перелистнула на автопортрет Дарлы. Послание от мертвой Дарлы: не найдено. Послание от Билла: не найдено. Послание от меня: не найдено. Смотреть на Билла было страшно. Некоторые ненормальные специально разглядывали такие снимки в интернете. Я не хотела становиться ими. Это казалось мне неуважением. Может быть, у Билла была семья. У него должна была быть семья. Все же где-то растут, так? Я закрыла «Почему люди делают снимки» и открыла другую тетрадь Дарлы. Ни у одной тетради, кроме потайной, названий не было – только номера. Я открыла третью из пяти. На первой странице красовался снимок меня. Я была крошечным младенцем. Я никогда раньше не видела этого снимка, поэтому медленно вдохнула и выдохнула при виде него. Я боялась подумать, что найду на следующей странице, но все равно перевернула ее. На следующих десяти страницах тоже красовались мои младенческие фотографии. На нескольких я была с папой, который выглядел гораздо моложе и, признаться, как-то мутно. На одном снимке я спала у Дарлы на груди. Она закрыла глаза и улыбалась. Я долго смотрела на этот снимок, но так и не поняла, что я чувствую. Чувства были смешанными. На последней странице снимков со мной Дарла написала стих: «Я куплю блестящий хрустальный шарик и положу его перед тобой, покачу его между нами и научу тебя, что наше будущее – тоже шар. Разобью его на осколки – и покажу тебе, что он огромнее всех осколков, усеивающих землю, и острее зубов капканов. Я буду пугать тебя предупреждениями, душить ожиданиями и заключать не в мои собственные границы, а в наши с тобой. Клетки из клеток и снова из клеток – мы с тобой – пряжа на вязальных спицах, лоскуты уз, которые не износятся. Я куплю кожаную сумку, наполню ее своим прахом и осторожно отдам тебе. А потом расскажу тебе сказку». Под стихом она подписалась: «Дарла О’Брайан». Я прочитала стих раз пять и мне понравилось, но он был какой-то мрачный. К тому же, если она думала, что сделала что-то осторожно, она ошибалась. После стихотворения были наклеены уже известные мне фотографии валунов – те самые, что висели в гостиной и навевали на меня скуку. Одержимость камнями – это странно. Дарла запомнила не меньше сорока страниц третьей тетради маленькими снимками, набросками и одним-единственным повторяющимся вопросом: «Что делает камень камнем?» Я унесла третью тетрадь в комнату и пролистала ее, лежа в кровати. Там было несколько страниц сведений из химии, но большую ее часть занимали фотографии нас с папой (моя любимая – «Рой после дня в саду») и камни, камни… Камни навевали тоску. Я заснула, думая только об одном: «Что делает камень камнем?»