История будущего Глори О'Брайан

Я проснулась перед самым рассветом и проигнорировала лицемерную плачущую горлицу. Прежде чем спуститься вниз, я взглянула на чек в пятьдесят тысяч долларов. Я могла бы немедленно улететь на Борнео. Я могла бы купить модную машину или сделать себе не такие торчащие колени. Я могла бы купить плиту с духовкой и научиться печь кексы и жарить камбалу. Я не имела ни малейшего понятия, что мне делать с деньгами, поэтому я села и написала еще главу «Истории будущего». Я собрала в кучу все, что знала. Я начертила линию времени. Но я не писала о своих мыслях. Не писала о том, что хочу отобрать коммуну у Жасмин Блю, потому что она этого заслуживала. Не писала про Элли и про то, как прочно я застряла. Эта тетрадь должна была показать, как я постепенно схожу с ума. На случай… сами понимаете. «Что делает камень камнем?» Поэтому я тщательно записывала все видения со всеми подробностями: законы, армии, ссылки. Я не писала о том, что я смотрю на отца и не вижу собственного будущего. Только прошлое. Я старалась не обращать на это внимания, хотя чем больше я старалась, тем сильнее это замечала. Закончив писать, я спустилась в чулан, вернула на полку тетрадь Дарлы под номером три и вытащила из-за ящика «Зачем люди делают снимки». Я открыла ее там, где остановилась прошлым вечером: «Билл преследует меня. Он все еще без головы. Он хочет сказать мне что-то важное. Он сказал мне, что меня трое. Я – это я, ничего особенного. Я жена Роя. Я мать Глории. Это все равно что жонглировать. Иногда мне хочется уронить все три шарика и дать рукам отдохнуть. Иногда я хочу спрятаться в чулан и спать до тех пор, пока не пойму, кто из них троих я. Я не знаю, что я делаю. Я понятия не имею, что я делаю». Под записью она что-то нарисовала. Я долго не могла разобрать, что там, но, прищурившись, поняла. Дарла нарисовала себя с головой Билла. Точнее, без головы. Когда я разглядела рисунок, я отвернулась и закрыла тетрадь. Потом открыла свою собственную и написала ответ – записи, а не безголовому рисунку: «Я тоже понятия не имею, что я делаю. Я ничем не жонглирую – и я жонглирую всем миром. Я вижу будущее всего мира, но не вижу своего собственного. Я вижу прошлое всего мира, но не вижу твоего». Потом я расплакалась – наверно, впервые с детства. Слез было так много, что они застали меня врасплох. Как столько слез помещается в одном человеке? Я вспомнила, как я плакала в школе – когда учителя и другие дети спрашивали меня про маму. Они просто не понимали. Они были нормальными людьми с нормальной жизнью. «Давай позвоним твоей маме, пусть она тебя заберет. Давая твоя мама приготовит что-нибудь к окончанию учебного года? Почему моя мама помогает школе, а твоя нет? Она много путешествует?» Конечно, им тяжело было понять. Меня окружали люди, которые никогда не задумывались о мрачных событиях, с которыми я жила каждый день. Они не понимали, как им повезло. Я плакала в чулане. Мне очень не хватало кого-нибудь – кого угодно, – кто бы дал мне салфетку и сказал что-нибудь умное. Однако я сама сделала все, чтобы никого рядом не было. Я расплакалась еще сильнее. У меня в ушах звучал голос Эда Хеффнера, говорящего мне, какой умной была Дарла. Я очень хотела ему поверить. Но если она была умной, почему же она не понимала? Почему она не понимала, что делает? Почему она не поняла, что однажды, в десятом классе, я попытаюсь подружиться с новой девочкой и она скажет: «Глори, тебе так повезло, что у тебя нет мамы. Моя – просто тупая сука». Почему она не поняла, что если она умрет, единственной женщиной на нашей улице останется Жасмин Блю Хеффнер и мне придется брать пример с нее? Почему она не понимала, как одиноко будет без нее папе? Я взглянула на Билла и поняла. Люди совершают самоубийство, не чтобы расстроить других. Они убивают себя, чтобы избавиться от боли. Я плакала, плакала и плакала. Целую вечность. Когда вечность закончилась, я взяла рулон бумажных полотенец и вытерла лицо. Я не хотела, чтобы папа видел, как я расстроена. Просто история моей жизни. Не знаю, почему. Наверно, я просто помню, что у папы внутри тоже немало непролитых слез. Если мы оба начнем плакать, мы, наверно, никогда не закончим. Я заметила, что моя футболка промокла от слез, пошла к себе переодеться и снова увидела чек. Наверно, было бы разумно съездить в банк. Поможет прочистить голову. Может быть, я даже придумаю, что делать с деньгами. Так что я поехала в банк. Позвали управляющего, потому что сумма была очень большой. Видимо, пятьдесят тысяч – это повод поволноваться для всего банка. Кучка работников бегала за пуленепробиваемым стеклом, как цыплята, запертые в маленьком птичнике с голодной крысой. В конце концов мне выписали квитанцию и спросили, не нужно ли мне что-нибудь еще. Что еще мне могло быть нужно? Сделав дела в банке, я покаталась по окрестностям. Заехала в несколько кварталов. Проехала мимо старого общественного бассейна, который зарос и больше не открывается. Я доехала до своей школы и объехала пустую парковку. Там я нашла идеальный экспонат для снимка – пустой помост выпускников. Его еще не убрали. Триста пятьдесят пустых стульев, пустая сцена с пустыми ступеньками, пустые трибуны, пустое небо и пустой подиум. Шел первый день после выпускного. Первый день всей оставшейся жизни. И оставшаяся жизнь тоже была пустой. Блестящее покрытие сцены было в десятой зоне. Тени за увечной самодельной рампой и под стульями были нулевой зоной. Я прикинула освещение и отсняла целую пленку. Я назвала ее «Пустые стулья. Пустая сцена. Никто не поднимается на подиум». Потом я подошла к дальним трибунам, где вчера сидела Элли. Я нашла ее граффити: «Обрети свободу. Будь смелее. КТО ТАКАЯ ОКАМЕНЕЛАЯ МЫШЬ? – стояло следом заглавными буквами. – КТО ТАКАЯ ОКАМЕНЕЛАЯ МЫШЬ?» Я села на мокрый от росы бетон и тоже спросила себя: кто такая окаменелая летучая мышь? Потом достала из сумки черный маркер и написала ответ: «Аз Есмь Окаменелая Мышь». Я написала это десять раз разными шрифтами. Потом сфотографировала все десять надписей и ушла домой. Глядя на сушащиеся проявленные негативы, я видела в каждом снимке точку зрения. В этом и смысл снимков, так ведь? Показать точку зрения? Если сфотографировать полупустой стакан сверху, он будет казаться почти пустым. Если снизу, он будет казаться полным. Банальный пример, но вы поймете. То, что мы видим, зависит от того, откуда мы смотрим. Возможно, моя мама свихнулась. Возможно, нет. Возможно, ее действительно преследовал безголовый мужчина Билл. Возможно, Билл существовал на самом деле. Возможно, его не было. Возможно, он существовал только для нее, как послание из другого мира. Откуда-то Оттуда. Снизу. Или Сверху. Может быть, все зависело от точки зрения.