История будущего Глори О'Брайан

Утром, перед тем как спускаться вниз, я взяла с собой «Историю будущего». Эта часть предстоящего разговора пугала меня больше всего. Может быть, когда я расскажу папе о своих видениях, он решит, что я схожу с ума, как Дарла. Я никогда не рассказывала ему о том, что боюсь пойти по ее стопам, и поэтому не знаю, не боится ли он того же самого. Но не успела я дойти до гостиной, как папа позвал меня: – Кексик? Можешь спуститься? Рядом с ним на диване лежали две папки и стопка бумаг. На коленях у папы лежал ноутбук, и папа зачитал мне из него часть пенсильванского закона о правах бездомных. – Похоже, у нас есть двадцать один год, так? – рассуждал он. – Даже если они подадут заявление. – Я тоже так поняла, – ответила я. – Всегда можно спросить юриста. – Ну, я и спросил. Вчера. – Ого. – У нас есть несколько вариантов, – продолжал папа. – А еще я поговорил со знакомым из муниципалитета. – Жасмин уже заявила свое право на землю? – Она не станет этого делать, – возразил папа. – Нельзя знать наверняка. – Да это и не важно, – с этими словами папа протянул мне лист бумаги. – Я написал ей письмо. Сначала я отправлю ей один экземпляр по почте, чтобы все было по закону, а потом я занесу ей копию лично. – Справедливо, – заметила я, читая письмо. Он написал примерно то же, что и я, только подпись поставил свою – и никаких «с любовью», конечно. Коротко и вежливо. В приложении он привел выдержки из нужных законов и объяснил, что муниципалитет уже указывал ему на ряд проблем на участке Жасмин: слишком много фургонов, слишком много людей живет в непригодном для этого помещении (на сеновале, например). Ну и, конечно, никто из коммуны не платил налоги на душу населения – вернее, платил только Эд, за себя и за Жасмин. Вышло очень милое письмо с почти искренним сожалением о нашем решении. – Спасибо, что заставила меня за это взяться, – сказал папа. – Я слишком долго сидел в норе и не хотел выбираться. – Я вернула ему письмо, и он снова взглянул на него. – Если я навсегда обеспечу их бесплатным жильем, как они вообще узнают, что такое реальная жизнь? Я посмотрела ему в глаза: – Ты на что-то намекаешь? Мы рассмеялись. – Представляю, как она будет орать, – признался папа. – Но теперь у меня связаны руки. Придется выкурить их с участка. – Значит, теперь можно поговорить о твоих картинах? – спросила я. – Вряд ли. – Поздно. – Папа поглядел на меня поверх компьютерных очков. – У меня для тебя заказ. Можешь нарисовать одну картину или целый цикл, – начала я. – Но я уверена, что у тебя получится. – Посмотрим. Я глубоко вздохнула: – Плиты. – Я нарисовала руками силуэт большой прямоугольной плиты и открыла воображаемую дверцу духовки. – Я считаю, что ты должен нарисовать плиты. – Ни фига себе. – Подумай. Пусть это будет летний проект. Сейчас лето только начинается. Уволься с этой дурацкой работы – ты сможешь рисовать, а я засяду в чулане печатать фотки и буду думать, что делать со своей жизнью, когда все поменялось. – Все поменялось? Я не могла рассказать ему о видениях, хотя и сжимала в руках «Историю будущего». – Поверь мне, все поменялось. Я вернула обе тетради в чулан до следующего удобного случая. А потом поехала в банк. Я не буду рассказывать, для чего я туда ездила, потому что вы посчитаете меня ненормальной. Но, погодите, вы же уже давно считаете меня ненормальной, так? В общем, я поехала в банк, зашла внутрь и кое-что сделала. От этого мне захотелось улыбнуться. Вернувшись обратно в чулан, я осмотрела зуб Дарлы, лежавший там, где я его оставила. Я решила подвесить его обратно к потолку вместе с той же запиской: «Не жить своей жизнью – все равно что убить себя, только дольше». Пусть он снова заменяет мне омелу – каждый раз, когда я прохожу под ним, он будет дарить мне удачу, и однажды я наберу достаточно сил, чтобы возглавить сопротивление. Пока папа ходил на почту, я напечатала четыре кадра. Один – портрет Ричарда с «USS Pledge». Хороший вышел кадр. Ричард смотрел в кадр с легкой улыбкой и как будто рад был знакомству со мной – с девочкой, которая что-то знала о его войне. Следом я напечатала фотографию кнопки лифта с надписью «Двери открываются». На третьей Питер смотрел на меня на фудкорте. Он искренне улыбался, как будто однажды мы действительно будем вместе, пока не поседеем. Как будто меня действительно можно любить. Никаких палаток. Никаких сисек. У Питера был такой вид, как будто ему нравился мой мозг. Если возможно было передать это снимком, то мне удалось. Четвертой я напечатала фотографию своего лица в очках в виде летучей мыши. Здорово вышло. Я вклеила ее в «Историю будущего» и подписала: «Глори О’Брайан, Снайпер, ненавидит мир». Я вдруг заметила, что наши с Дарлой тетради лежат рядом, и прочла названия: «Зачем люди делают снимки» – «История будущего». Вот что такое снимки, они – история будущего. Они переживут всех нас и будут напоминать нам, что даже если чего-то нет, даже если это что-то никогда уже не подоткнет тебе одеяло и не споет колыбельную, оно все еще здесь, в бумаге и галогениде серебра. Все еще здесь, пока можно посмотреть на фотографию и вспомнить. Все, что есть на снимках, имеет силу и меняется вместе с тобой. – Я пошел к ней! – крикнул сверху папа. – Подожди меня! – попросила я. Фотографии лежали в промывателе, так что я просто включила верхний свет и поднялась. Папа явно нервничал. – Успокойся, – попросила я. – У тебя связаны руки, помнишь? Не ответив, папа вышел на дорогу и пошел к дому Жасмин. Я села на кресло-качалку и стала смотреть ему вслед. Дверь открыл Эд Хеффнер и пожал папе руку, обнимая его другой. Кажется, он пригласил папу зайти, но папа остался стоять на старом шатком крыльце, пока наконец не вышла Жасмин Блю. Папа что-то сказал ей. Я для того и осталась сидеть на крыльце, чтобы он мог сказать то, что нужно. Жасмин что-то ответила. Эд попытался что-то вставить, но Жасмин подняла руку, чтобы он помолчал. Минуту Эд смотрел себе под ноги, а папа с Жасмин еще что-то говорили. Потом папа отдал ей письмо, кивнул на прощание Эду, спустился по ступенькам и пошел назад ко мне. Как только папа вышел на дорогу, Жасмин пошла следом. Она молча шла, сжимая в руке разорванный конверт и письмо. Она так спешила, что запуталась ногами в своем хипповском платье. Папа перешел дорогу и плюхнулся на крыльцо рядом со мной, а Жасмин смотрела на нас с той стороны дороги, пропуская машину. – Ты не можешь! – крикнула Жасмин. – У меня нет выбора, – ответил папа. – Участок по праву наш! – заявила Жасмин, переходя дорогу. – Покажи мне хоть одну налоговую квитанцию на него, – парировал папа. – Мы не верим в налоги, – возразила Жасмин. – И ты прекрасно это знаешь. – Как удобно. Жасмин тяжело вздохнула и пробормотала что-то грозное. – Рой, зачем ты это делаешь? Разве нельзя просто все забыть? – Что забыть? – Дарлу. Вот оно и прозвучало. Из уст Жасмин Блю Хеффнер. «Дарла». «Дарла-Дарла-Дарла». – Она была моей женой, – произнес папа. – С чего бы мне ее забывать? Это ее дом. Глори – ее дочь. – Он стукнул по подлокотнику. – Это было ее чертово кресло! А это, – он показал в сторону коммуны, – это ее земля. – И ты украдешь ее у нас, – продолжила Жасмин. – Как я могу украсть то, что и так мое? – удивился папа. – И вообще, ты читала письмо? Дело не только во мне. Муниципалитет тоже обеспокоен. Может, просто порадуешься, что ты эила своей мечтой столько лет? – Ты всегда был жирным, жадным кретином! Кажется, ее выпад шокировал нас обоих одинаково. Хотя, может, ничего удивительного не случилось. Может быть, мы давно поняли, что Жасмин просто самовлюбленная дура, считающая, что юристы, муниципалитет и сборщики налогов тупее ее. Как и мы. – Конечно, был, – парировал папа. – И все эти фотографии ты послала мне именно потому, что я жирный, жадный кретин. – Мой адвокат с тобой свяжется, – заявила Жасмин. Папа ответил: – Если хочешь пойти сложным путем, я лучше запасусь копиями документов о продаже тебе участка. Вот только их нет. Сенсация. Тут я засмеялась. Или просто хихикнула. Жасмин просто застыла на месте и пялилась – сначала на папу, потом на меня. – Ты такая же чокнутая, как твоя мать, – сказала она наконец. – Спасибо за комплимент, – улыбнулась я. За ужином я почувствовала, что папе не по себе. – Поверить не могу, что она так среагировала, – заметила я. – Надеюсь, ты не приняла близко к сердцу то, что она сказала про маму. Жасмин самовлюбленная дура и всегда ей была. Я хотела сказать что-нибудь о том, что яблоко от яблони недалеко падает, но не стала. Я молча ела и думала об Элли и о последнем послании от Эда Хеффнера. Элли будет стоять среди уток. Элли сядет в машину. Элли уедет. Навсегда. У меня вдруг пропал аппетит.