Коллизия

Наполеон бежал со всех ног. Усталость снова начала давать о себе знать, уже спустя десять минут капитан выдохся и вынужден был замедлиться, чтобы перевести дыхание. Бальзака нигде не было видно, и Наполеон представил, какую тревогу испытывал Достоевский в поисках Штирлица. Аушра, пусть по современным меркам считалась кораблем небольшим, вмещала в себя огромное количество разных отсеков, коридоров, блоков и других помещений. И техник Вторых сейчас мог быть где угодно. Капитан панически огляделся. Некое предчувствие подсказывало ему, что не мог Бальзак просто так испариться. А если и мог, то куда бы он пошел? Наполеон задумался. Гексли точно будет в оранжерее, так что туда нет смысла идти, — если Бальзак с ним, то их обоих подберет Габен. В медотсеке или в спальном техник тоже вряд ли останется незамеченным. В машинном отделении сейчас делать нечего, да и лишний раз тревожить Корень не стоит. Оставался грузовой отсек, модули управления и периметр жилого, так как все остальное Наполеон уже обошел. Капитан ускорил шаг. — Я тебя из-под земли достану, — ухмыльнулся Бонапарт. Периметр был не только обширной областью, но и крайне однообразной. Белые стены, холодное освещение, одни и те же панели, отличающиеся только обозначениями. И периодически встречающиеся шлюзы, по четыре на каждую сторону корабля. Дойдя до третьего по счету, Наполеон был готов выть от скуки. Если бы не напряжение, которое он испытывал, то капитан бы наверняка заснул на месте. Но волнение, каждый раз охватывающее его, когда члены его команды не находились под его прямым надзором, слишком сильно давило на мозг Наполеона. А особенно это проявлялось каждый раз, когда что-то происходило с Бальзаком. Техника Наполеон выдернул из ужасной, бесчеловечной жизни, устроив на работу и помогая выбираться в люди. Он был ему как сын, как младший брат. Когда он пострадал, спасая остальных, капитан чувствовал в первую очередь злость на себя, а во вторую на самого Бальзака. «Какого, спрашивается, хрена ты полез куда не надо? Угробишь же свою жизнь. Глаз да глаз за тобой нужен». Проходя мимо шлюза, Наполеон краем глаза заметил какое-то движение за первой, застекленной защитной дверью. Резко обернувшись, капитан застыл на месте, находясь в шоке от увиденного. За стеклом маячила фигура Бальзака, без скафандра или защитного костюма. И он собирался открыть вторую дверь, выйти в открытый космос. Верная, болезненная смерть. — Не смей! — заорал Наполеон не своим голосом, со всей силы стуча кулаками по стеклу. Техник не отреагировал на зов, продолжая что-то набирать на внутренней контрольной панели. Точно. Панель! Капитан резко оторвался от двери, перебираясь к внешней панели. К счастью, техник не заблокировал ее. А ведь мог бы. Наверное, не предполагал, что его найдут. — Бальзак! Подожди! — капитан продолжал кричать, надеясь достучаться до техника, параллельно пытаясь открыть первую дверь. — Не двигайся! Я сейчас буду, — пробормотал Наполеон себе под нос, — я сейчас приду. Первая дверь открылась на двадцать секунд раньше, чем отсчитал время таймер второй. Капитан, громко крича имя техника, ворвался в блок, грубо потащил неудавшегося самоубийцу за собой и, покинув помещение, с силой нажал кнопку, закрывая внешнюю дверь. Они были спасены. Бальзак был спасен. Наполеон посмотрел на безвольно повисшего на нем техника. Его глаза налились кровью и закатились, а изо рта тянулась капелька слюны. Но, несомненно, он был жив и находился внутри Аушры. — Идиот, — облегченно выдохнул капитан, взваливая на спину спасенного и направляясь в сторону столовой.

***

Темнота постепенно рассеивалась. Становилось жарко, а потом резко похолодало. В закрытые глаза ударил яркий свет, заставляя их распахнуться. Перед лицом маячили размытые очертания голов, которые что-то кричали, тормошили и толкали тело. Тело, которое теперь есть. Ощущения и мысли возвращались. Осознание. Вопрос. — Где? Голоса стихли. Один из нависших силуэтов посветил в уже открытый глаз. Больно. — Ты помнишь, кто ты? — задал он вопрос, опуская источник света. — У нас нет на это времени! — перебил его другой, более громкий. — Нужно срочно диагностировать Есенина! Есенин. Это знакомое слово. Имя. Знакомый. Голова начала нестерпимо болеть, заставляя схватиться за нее руками. — Мне жаль, что нам пришлось вывести тебя из фазы сна раньше, — силуэт со светилом обернул тело в большой кусок ткани и помог подняться. Пол. Притяжение. Корабль. Усаживают на мягкое. Кровать. Койка. Почему так плохо видно? — Дон, разговори его, — приказал до сих пор молчащий высокий силуэт. Он держал что-то в руках. — Мы пока займемся Есениным. Последний из них подошёл совсем близко. Стало возможным рассмотреть его ближе. Он выглядел обеспокоенным. Дон. — Привет, — Дон слегка наклонился, стараясь быть на одном уровне, — помнишь меня? — Дон, — слова вырвались сами по себе. Голос. Чей? — Ага, — его лицо искривил вытянувшийся в сторону рот. Улыбка? — Что ты еще помнишь? Ты. Я? Кто? — Мда, — Дон растягивал гласные. Зачем? — Похоже, теперь мы точно знаем, почему нельзя выводить людей из сна в капсуле до назначенного срока. — Капсула? — опять этот голос. Он не принадлежал силуэтам. Тогда чей? — Ага, такая штука чтобы лечить кучу всего, — Дон говорил слишком громко. Его глаза казались мокрыми. Иллюзия? — Макс, с тобой все хорошо? Макс. Макс. Голос пробивался сквозь мглу. Чей? Кто-то важный? Кто-то зовет? Макс. Максим. Максим Горький, штурман и пилот исследовательского корабля А-016 «Аушра». Дон Кихот, механик. Первая команда. Коллизия. Холод. Тьма. Воспоминания навалились комом, больно давя на разум. Слишком много всего. Столько впечатлений, столько событий. Все почти кончилось, из-за него. Максим распахнул глаза и, хотя лучше видно не стало, почувствовал, что прозрел. Мысли резко упорядочились, разум вновь обрел системность. Его зовут Максим, и он только что невероятным образом выжил. — Я вспомнил, Дон, — спустя некоторое время штурман снова вгляделся в лицо механика, на этот раз отмечая, что тот искренне улыбается, — все хорошо. Только все какое-то размытое. Мое зрение испортилось? — Ох. Драйзер? Так и надо? Медик оторвал взгляд от дисплея капсулы и подошел к пациенту. Внимательно вглядевшись в глаза штурмана, он лишь качнул головой и скрылся в соседнем помещении. Через минуту Драйзер снова появился рядом с Максимом, держа в руках какой-то измерительный прибор. Вчитываясь в его показания, он снова покачал головой. — Дело такое. То, что ты выжил — уже чудо. Твой организм пережил ужаснейший стресс. Он, несмотря на лечение в капсуле, никогда уже не станет таким же сильным и здоровым, как прежде. Твои кости теперь более хрупкие, мышцы слабее, ну, и зрение сильно ухудшилось. Повезло, что твой разум остался в относительном порядке. Как минимум амнезии или деменции у тебя не наблюдается. Как закончим с Есениным, проведем подробные тесты. Судя по тому, что говорит офтальметр, у тебя самая обычная близорукость. Я думаю, в запасе найдутся линзы или, учитывая возраст нашего оборудования, очки. А на Грунте операцию сделаешь. Дело пяти минут. — Я понял, — Максим кивнул, поплотнее укутываясь в простынь, в которую его завернули, — спасибо, Теодор. Драйзер не ответил, отвернувшись от товарища. Скорее всего, он злился. Дон тем временем уже ошивался вместе с Гюго и Жуковым рядом с капсулой, пытаясь вчитываться в показания на дисплее. Медик присоединился к ним, записывая любые изменения информации в планшет. Максим огляделся. Медотсек был непривычно полон людей. На соседней койке лежал Дюма, крепко привязанный мотком кабеля. Куча вопросов заполонили голову штурмана. — Что произошло с Дюмой? — Максим обратил на себя внимание остальных. — И Есениным, — добавил он, вспомнив, что об исследователе речь шла уже несколько раз. — Я что-то пропустил?

***

Габен целенаправленно шел в сторону оранжереи. Если Гексли где-то и мог пропадать, то только среди его растительности. Исследовать часто раздражал механика своей обсессивной увлеченностью собственной работой. Возможно, потому, что это довольно правильный подход к труду и жизни, но сам Габен не чувствовал восторга, занимаясь своим делом. Неужели это была обычная зависть? Да нет, слишком глупо и инфантильно. Механик бездумно попытался почесать несуществующую руку и снова помрачнел. Конечности безумно не хватало, и только лишившись ее, Габен понял, насколько она нужна в повседневной жизни и работе. Даже когда он ходил, он привычно пытался размахивать ей или засунуть в карман. — Нужно будет достать себе протез, — мрачно пробурчал механик, открывая дверь в оранжерею. Влажный воздух сразу же приятно заполнил грудь, а легкий запах цветов расслаблял. Габен уже начал понимать, почему Гексли так любит периодически уединяться здесь. Тепло, влага, запахи, вид открытого космоса за стеклом. Завораживающе и чарующе. Тишина этого места не давила и не напрягала, а располагала к размышлениям. Бесшумно, стараясь не нарушать безмолвие растений, механик пробирался вперед, глазами выискивая фигуру исследователя, между делом рассматривая разнообразную флору. Однако Гексли нигде не было видно. — Гексли! — Габен неуверенно позвал исследователя. Он обязан быть здесь, так что найти его наверняка есть все шансы. Механик продолжал звать Гексли, прогуливаясь вдоль грядок, клумб, горшков, цветников и отдельных парников. Ответом была лишь тишина. Габен начал ощущать некое подобие тревожности. Возможно, Гексли просто заснул? Или вообще где-то в другом месте. С чего все вообще решили, что знают исследователя настолько хорошо и могут быть уверены в том, что он именно здесь? Механик продолжил искать Гексли глазами, теперь осматривая и пол. А потом он увидел тело. Гексли лежал, уткнувшись лицом в почву. Габен тут же начал тормошить его, стараясь разбудить. А потом он заметил цветы на дереве над головой исследователя. С них все еще капала красная жидкость. Кровь. Механик быстро перевернул тело Гексли и ужаснулся, заметив глубокую полосу на его руке, из которой все еще обильно текла кровь. Грязное лицо исследователя уже приобрело мертвенную бледность. Габен, не думая, снял с себя верхнюю часть формы и, взяв в правую руку окровавленные садовые ножницы, удерживая ногой остальную часть ткани, с усилием отрезал ненужный левый рукав. Сложив его в несколько раз, механик с силой прижал кусок ткани к открытой ране, стараясь остановить кровь. Но что ему теперь делать? Он не медик. С одной рукой он никуда не дотащит Гексли. Рацию он оставил Наполеону. Что же делать, что же делать, что ему сейчас делать? — Пшшпшш, — раздалось откуда-то сверху характерное шипение настройки частоты. Неужели Интерком? — пшшприем! Говорит Дон Кихот, Первая команда. Я починил Интерком, ну и Робеспьер помогал. Общий сбор в столовой через пятнадцать минут, повторяю, в столовой через пятнадцать минут. Отбой. Габен лихорадочно начал вспоминать, где здесь ближайший Интерком. Черт, стоило чаще ходить в оранжерею. А ведь Гексли несколько раз звал его в свободное время. Дурак, нужно было идти. Теперь ни Интеркома, ни Гексли. Тут механика озарило. Не мог же исследователь сразу запомнить, где что лежит в огромной оранжерее, значит, в его планшете должен быть план! Мысленно извинившись перед Гексли за нарушение личных границ, Габен включил девайс. На заставке высветилась забавная картинка с кактусом, что вызвало у механика неприятное ощущение грусти. Стараясь терять как можно меньше времени, Габен быстро пролистывал файлы и, наконец найдя искомый, помчался к ближайшему Интеркому, который оказался всего в трех метрах от тела исследователя. — Прием. Говорит Жан Габен, Вторая команда. Я нахожусь в оранжерее, со мной, — механик замялся, — раненый Томас Гексли, Вторая команда. Мне нужна помощь в транспортировке. Раненый теряет много крови. — Прием. Говорит Виктор Гюго, Первая команда. Ждите, помощь прибудет через пару минут. Отбой. Габен вернулся к Гексли, присаживаясь рядом с ним, удерживая пропитавшуюся кровью тряпку так, чтобы она выполняла свою функцию. — Ну что, Гексли. Подождем, — пробормотал механик.

***

В столовой было далеко не так людно, как хотелось бы Гюго. Дюма, Бальзак и Есенин были изолированы в одном из свободных блоков, Гексли выполняла переливание крови медицинская капсула. Максим, изъявивший желание присутствовать на собрании, под строгим взглядом Драйзера остался отдыхать в медотсеке. Остальные же расселись по свободным местам и дожидались, пока медик Вторых явится с полностью сформированным отчетом о происходящем хаосе. Четыре человека были подвержены влиянию чего-то инородного. Это было серьезной проблемой. Дверь в столовую распахнулась, впуская Драйзера. Тот выглядел довольно собранно, но было видно, как нервно он сжимает планшет. — У меня есть несколько новостей. Хорошая, плохая и отвратительная. — Начинай с хорошей! — тут же отозвался Дон, нервно теребя какой-то кусок провода. — Ладно. Хорошая новость — я знаю, с чем мы имеем дело. — А плохая? — осторожно задал вопрос Достоевский. — Это MkU-42, — огласил Драйзер, явно предполагая, что все присутствующие в курсе, о чем речь. Однако отреагировали только капитаны, нервно переглянувшись. — И что это означает? — заинтересованно поднял взгляд Джек. — А вот это отвратительная новость. Это нанобот, программируемый по типу вируса. Делиться он не может, но их всегда запускают огромными партиями. Предположительно, мы умудрились подцепить заразу среди обломков. Она обосновалась в грузовом отсеке, так как двое из трех побывавших там «заболели». Также поражен был Гексли, находящийся поблизости от этой группы. — Стоп, — прервал Драйзера Гюго, — почему тогда не заболел Джек? И при чем тут Бальзак? Он вообще был в машинном отделении! — А вот тут у меня лишь догадки, — таинственно проговорил медик, — предположительно, помощник капитана Второй команды Джек Лондон принимает некие стимуляторы, которые помешали наркотическому влиянию MkU-42, — Драйзер в упор посмотрел на Лондона. Тот неловко дернул головой. — Я? Стимуляторы? — он истерично хихикнул. — Да вы что! Нет, ну это бред- — Бред? Тогда что это? — медик триумфально оглядел столовую, держа в руках пачку голубоватых таблеток. Гюго ахнул, да и остальные присутствующие сидели ошарашенные. Однако Драйзер продолжил: — Но оставим эту проблему на потом. Что касается Бальзака, то вероятно, что ранее в жизни он подвергался нападению этого или похожего нанобота, так как волны, излучаемые MkU-42 в телах Есенина, Дюмы и Гексли вызвали пробуждение и похожую психическую реакцию. Однако физически его тело реагировало иначе. Словно оно уже привыкло к такому насилию. — Кошмар, — прошептал Достоевский, а сидевший рядом Штирлиц просто раскрыл глаза от изумления. — Это все безусловно отвратительно, — подал голос Жуков, вставая со стула, — однако у нас, соответственно, возникла еще одна проблема. Обломки, которые мы встретили на нашем пути, не принадлежат простому грузовому судну. Мы влипли во что-то особенно мерзкое, — капитан встретился глазами с Достоевским и еле заметно кивнул ему, — также у меня для вас есть неприятная новость. Мы летим так медленно, что до Земли на такой скорости мы доберемся более чем через сто лет. В столовой повисла тишина. Все члены экипажа переваривали поступившую информацию. Гюго ошарашено смотрел куда-то сквозь стены. Сто лет! Они же успеют состариться, умереть и разложиться к этому времени. Нужно было срочно разгребать все это. — Ладно ребят, — иронично протянул Гамлет, — может, нам выплатят сверхурочные.