Коллизия

— Как думаешь, Драйзер им поможет? Оба капитана отлучились от своих обязанностей, чтобы перенести Гексли в свободный блок спального отсека и проверить состояние остальных изолированных членов экипажа. Так как исследователь уже был надежно зафиксирован, Жуков с Наполеоном шли по направлению к блоку, в котором держали Бальзака. Капитан Первых был особенно молчалив и мрачен, в то время как его коллега много разговаривал, явно стараясь отвлечь товарища от тяжелых мыслей. Жуков, однако, не реагировал, пока Наполеон не задал последний вопрос. — Поможет? Откуда мне знать? Это же ты у нас эксперт в делах электронной нано-как-ее-там-заразы, — ответил чрезмерно ядовито капитан Первой команды. Вся эта ситуация излишне нервировала Жукова. — Я знаю совсем немного, — помрачнел его собеседник, — а вот чертов Теодор проницателен. Он сразу понял, что Бальзак уже, — Наполеон замялся, — находился под воздействием похожей штуки. Учитывая наше положение, Драйзера могут посчитать опасным. — И избавиться от него, — продолжил за коллегу Жуков, — да, это вероятный исход. Тебе нужно будет проинструктировать твоего медика, чтобы он держал язык за зубами на Земле, и уж тем более на своей станции. — Проблема в том, что теперь это знают все. Гексли, Дон, Джек. И Лондон легко может сдать эту информацию. — Он же не настолько идиот, — скептично хмыкнул капитан Первых, — чтобы продавать ее и тем самым поставить кучу людей под удар? — Дело не в этом, — огрызнулся Наполеон, — он не сделал бы этого. По своей воле. Но на Земле у него большие проблемы. Я обещал ему не раскрывать этого остальным, но после истории с импетусом я не уверен, что могу доверять Лондону. Когда я нашел его, он клялся, что чист. — Какую же грязь ты тащишь на этот корабль, — прошипел Жуков, ускоряя шаг и оставляя ошеломленного коллегу позади. Не желая больше продолжать разговор, капитан Первых протопал мимо блока Бальзака, направляясь к «своим» инфицированным. В блоке не горел свет. Драйзер подозревал, что яркое освещение может причинять боль чувствительным глазам «заболевших», и что именно поэтому они сильно покраснели. Так что Жукову пришлось включить небольшой фонарик со специальной насадкой, уменьшающей яркость. Осветив тело Есенина, капитан слегка поежился. Исследователь лежал совершенно неподвижно, словно неживой. Но, присмотревшись, Жуков заметил, что грудь его ритмично поднимается и опускается. Подойдя ближе, капитан Первых аккуратно нащупал пульс на левом запястье. Есенин все еще не реагировал. Его глаза были полуприкрыты, из-под век виднелись белки. Рот также был приоткрыт, на губах засыхали капельки крови. Кусал губы. Капитан не говорил никому из своей команды, что Сергей Есенин не просто обычный исследователь, заключивший контракт с FSR. Жуков знал его с детства, изначально они оба планировали поступить в Академию Космических Полетов. Но в средней школе Есенина увлекла социология, психология и лингвистика. К тому же, его баллы по техническим предметам начали резко падать. Уже тогда юный социолог заявил Жукову, что им не по пути. Друзья постепенно начали отдаляться, а после того, как разъехались в разные точки Земли, и вовсе прекратили общение. И вот, спустя года, Георгий Жуков становится пилотом, а позже и капитаном. Вот только других близких друзей он так и не завел, из-за строптивого характера далеко не каждый мог ужиться с ним. Так что свое повышение Жуков собирался праздновать в одиночестве, пока чудесным образом не встретил в дверях вестибюля FSR старого друга. Есенин сильно изменился за года, а вот новоиспеченный капитан, по его словам, — нет. После долгого вечера они снова разошлись, дав друг другу обещание — полететь вместе в космос. Как и планировали в детстве. И, спустя пару лет упорной работы, парочки взяток и небольшой подтасовки рандомной селекции исследователей, капитан Первой команды Георгий Жуков и исследователь Первой команды Сергей Есенин очутились вместе на Аушре. Вот только реальность оказалась далека от юношеских мечтаний. Жуков неосторожно задевает плечо Есенина. Тот вздрагивает, открывая глаза, и смотрит прямо на нарушителя его сна, уставившись прямо в глаза. Исследователь надежно привязан к койке, но у капитана в груди все сжимается. После попытки убить Штирлица, пусть даже в состоянии помутнения, доверие к другу было потеряно. Неизвестно, сможет ли Есенин восстановиться, будет ли он снова нормальным. Жуков разворачивается и идет в сторону выхода. Нет смысла тревожить больного. Перед закрытием двери капитан бросает прощальный взгляд на исследователя. Мысли, начинающие болезненно переполнять разум Жукова, никак не желают выстраиваться в привычные логические цепочки, а хаотично возникают и угасают. Нужно срочно навести порядок. — Порядок нужно навести везде, — привычно бормочет сам себе капитан, — в голове, на корабле, на Земле. Беспорядочная жизнь сведет меня в могилу.

***

Драйзер остервенело просматривал поиск по кодовым словам в компьютере архива, пока Джек задумчиво наблюдал. Помощник капитана сам вызвался пойти с медиком, чтобы не ощущать на себе осуждающие взгляды остальных. Да что они понимают! Пытаться оправдаться перед ними бесполезно. А Драйзер… Его холодная ярость будто и не касалась объекта, из-за которого она изначально возникла. С ним было проще. — Ну что, нарыл что-нибудь? — нарушил обоюдное молчание Лондон. — Нет, — устало выдохнул медик, сдавливая виски, — похоже, разработки засекречены. Упоминания есть, но не более. — Дай сюда, — бесцеремонно подвинул Драйзера Джек, посчитав, что тот уже явно остыл, — у меня есть некоторые обходные пути. — Я заметил, — холодно бросил медик, буравя взглядом Лондона, который усиленно делал вид, что не замечает этого, — ты же знаешь, что ждет тебя после того, как мы закончим с MkU-42? — Догадываюсь, — не отводя глаз от дисплея, пробурчал Джек, — будет локальное слушание моего проступка на Аушре, вы сочтете меня виновным и передадите властям. Возможно, не найти ничего по этому суперсекретному наноботу окажется в моих интересах, — ухмыльнулся помощник капитана, заметив, как хмурится Драйзер, — да ладно тебе, не беспокойся. Я человек чести. — Ты? — медик, не удержавшись, истерично хохотнул. Похоже, постоянная нагрузка плохо влияла на его нервную систему, — ты, лживый, бессовестный, прод- — О, смотри сколько всего, — невозмутимо прервал тираду Драйзера Лондон, самоуверенно покачивая ногой, — и где мое: «Спасибо, дорогой Джек, за то, что так помог мне, ну вот что бы я без тебя делал, бессмысленно следуя закону, даже когда на кону жизнь других людей?» — Замолчи, — процедил медик, отводя взгляд. Это было поражение. Не желая больше разговаривать с помощником капитана, Драйзер повернул к себе дисплей, внимательно вчитываясь в текст. Джек отошел от компьютера и прислонился к стене, скучающе наблюдая за сосредоточенным Драйзером. Было что-то завораживающие в этом человеке. Суровое воспитание станции? Четкие моральные принципы? Способности и талант? Нет, это было не то. Лондон припомнил слова Гамлета о медике Вторых несколько недель назад. «Я чувствую, что он чего-то боится. Есть в нем какой-то надлом. Будто он морально готовится к чему-то ужасному с первого же дня». Джек тогда не поверил. Драйзер? Боится? Смешно даже предположить. Но теперь, наблюдая за зажатой позой склонившегося над монитором медика, помощник капитана понял, что это была правда. Только для него она стала заметна лишь сейчас. — Лондон, — Драйзер никогда не обращался к Джеку по фамилии. Пусть у того и не было особых предпочтений в этом смысле, в отличие от остальных, вроде Робеспьера, Бальзака и прочих «не называйте меня по имени/фамилии», но звучание этого «Лондон» как-то резало слух. — Тебе не кажется, что здесь странный запах? — Да нет вроде, — протянул Джек, усердно принюхиваясь, — ничего не чувствую. А что? — Пахнет горящим пластиком, — заявил медик. Вот это у него нюх, небось и импетус в блоке вынюхал. — Проверь показатели на панели. Джек, внимательно рассматривая панель в поисках кнопки, выводящей на таблицу показателей, продолжал принюхиваться. «Ничего не чувствую. Может, у Драйзера уже глюки?» Спустя пару минут кнопка была найдена. Уровень CO2 действительно превышал норму, а про другие газы помощник капитана почти ничего не знал. Случайно задетая Джеком кнопка на этот раз показала схему энергоснабжения в архиве. Судя по ярко-красному восклицательному знаку, с ней было что-то не так. — Драйзер, — пискнул Джек на октаву выше обычного. — В смысле, Драйзер, — быстро поправил он тембр, — тут очень нехороший знак на карте энергоснабжения. Я не эксперт, но что-то мне подсказывает- — Отойди, — на этот раз медик отпихнул помощника, внимательно всматриваясь в дисплей, — ты что, не был на брифинге перед полетом? Там все эти условные обозначения обсуждались! — Я болел, — скучающе протянул Лондон, — так что происходит-то? — Короткое замыкание, — спустя пару секунд задумчивого молчания заключил Драйзер, — но это невозможно! Система резисторов… — Система системой, а Аушру «перезагрузило», — прервал паническое бормотание медика Джек, — Бальзак же говорил, полететь может что угодно. Нужно сливать инфу с базы и выбираться отсюда. — Точно, — собрался с духом Драйзер, — займешься трансфером? Пикодиски в ящике. Я пойду проверю двери, их могло заблокировать. Если начнется пожар, то- — Вот когда начнется, тогда и будем думать о нем. Иди к дверям уже, — ухмыльнулся Джек, с наслаждением наблюдая за гневом, мелькнувшим на лице медика.

***

Штирлиц устало бродил по коридорам. Спать хотелось невыносимо, но сейчас эту роскошь себе не мог никто позволить. Все, кто не получили определенные задания от капитанов, пытались чем-то занять себя по собственной инициативе. Гамлет с Робеспьером проверяли функции системы подачи сигнала, на случай, если ничто другое их уже не спасет. Дон, получивший наконец от Драйзера разрешение вести активный образ жизни, порывался полезть к Корню «проверить, что там Вторые наворотили», но вынужден был вместе с Гюго в защитных костюмах отправиться стерилизовать грузовой отсек. Габен читал книжку с большой надписью «Бионические протезы», которую нашел в медотсеке. Только Достоевского не было нигде видно. Посчитав, что радист, скорее всего, опять ошивается в рубке управления, штурман решил направиться туда. В конце концов, что ему еще остается делать, кроме как следить за километрами, которые они пролетают. Осознание того, что это всего лишь пара сотен километров в минуту, навалилось на сознание Штирлица. Это было похоже на ожидание смерти. «Я ведь столько всего не успел сделать на Земле. Почти нигде не побывал. Не увидел того, что планировал». Мучительная смерть от голода или жажды отнюдь не входила в романтичное представление большинства землян о космосе и кончине в его просторах. А жаль. Желающих полететь резко бы поубавилось. В рубке управления было темнее обычного. Похоже, несколько узлов подсветки перегорели. Однако несмотря на сумрак, Штирлиц разглядел силуэт Достоевского, стоявшего напротив навигационной карты. Радист не шевелился, упорно вглядываясь в одну точку. Штурман подошел и осторожно положил руку ему на плечо. — Ты в порядке? — А? — несмотря на аккуратные действия Штирлица, Достоевский все равно вздрогнул, ощутив вес чужой ладони на своем плече. — Да, конечно, — радист обернулся и мило улыбнулся, хотя улыбка показалась штурману натянутой, — все хорошо. Я просто немного волнуюсь, вот и все. — Из-за происходящего? — Штирлиц не нашел ничего лучшего, чем задать очевидный вопрос. Достоевский лишь кивнул, подтверждая заранее известный ответ. — Ну, может, все еще образуется. Ты сам много раз говорил, что верить нужно в лучшее. — Да, — неожиданно посерьезнел радист, — но говорил я эти слова Гексли, сомневающемуся в том, что защитит диссертацию. Или Робеспьеру, который в очередной раз переживал из-за мелочей. Не тогда, когда над нами висела смертельная опасность. Это разные вещи, Штирлиц. — Я понимаю, — неловко попытался свернуть разговор штурман, — я имел в виду- — Я знаю, — еще шире и еще более натянуто улыбнулся Достоевский, — я понимаю, что ты хотел сказать. Но эти слова не помогут сейчас. Оба замолчали. Штирлиц начал обследовать пульт управления маневрами, с недовольством подмечая на нем кровь. Вообще крови в рубке управления было слишком много по меркам штурмана. На полу. «Дон Кихот». На пульте управления. «Максим». На проекторе карты. «Робеспьер». На стенах. «Все остальные». Штирлиц несколько раз пересматривал те остатки записи с камер, выискивая ошибки в действиях экипажа. Однако с каждым просмотром желание накатать жалобу на Первых все больше пропадало. В конце концов, они же тоже в какой-то степени команда. А как бы поступили Вторые на их месте? В мозг Штирлица вкрадывались мрачные подозрения, что они бы не показали себя значительно лучше. И кто же виноват, человек или обстоятельства? — Знаешь, в детстве я хотел стать капитаном корабля, — от неожиданности штурман чуть не подпрыгнул. Умеет же Достоевский пугать неожиданными откровениями. — Я поступил в АКП. Ну, филиал академии на нашей станции. Но я попал под списки радистов. Не влез в квоты. Иногда думаю, что это к лучшему. Какой из меня капитан? — Ты со станции? — Штирлиц удивленно обернулся. — Я был уверен, что ты наш. — Наш? — радист слегка прищурился. — Разве люди со станции не люди? — Я и не говорил, что они не люди, — поморщился штурман. Тема предрассудков по отношению к станционным его не волновала. — Я говорил «наш», подразумевая «землянин». — Это не так важно, — отмахнулся от него Достоевский, — я не стал капитаном не потому, что я со станции. — Признаюсь честно, — на этот раз осторожно начал Штирлиц, — я не могу представить тебя на этом посту. — Именно. Я недостаточно харизматичен, недостаточно властен, недостаточно силен духом. Я не похож на Жукова, — радист опустил голову, увлеченно рассматривая свои ботинки. — Глупо об этом думать сейчас, когда моя судьба уже определена жребием квот? — Не могу судить о том, насколько это глупо, — штурман подошел ближе, вновь опустив руку на плечо товарища, — но я уверен, что тебе не нужны качества капитана, чтобы быть хорошим человеком. Ты прекрасно знаешь, что тебя ценят не за них. С чего ты вообще решил об этом задуматься сейчас? — Да так, — улыбнулся, на этот раз неловко, радист, — просто увидел тебя за пультом управления и подумал, что из тебя вышел бы хороший капитан. — Не думаю, — передернул плечами Штирлиц, — я не слишком внимателен к людям. А это важная часть работы на этой должности. — Жукову это не мешает. — Да что ты заладил, Жуков, Жуков. Во-первых, давай не будем обсуждать человека за его спиной. Во-вторых, что он тебе сделал, что ты только о нем и думаешь? — Я, — начал было Достоевский, но его прервал громкий звук тревоги. Радист и штурман синхронно уставились на дисплей новостей, предупреждающий о небольшом рое метеороидов. Судя по всему, сигнал шел с большой задержкой, так что вместо положенных двух часов у них оставалось лишь около пятнадцати минут на маневр. Система обнаружения инородных помех уже вовсю вопила, Аушру начало потряхивать от небольших тел. — Нужно маневрировать, — моментально заключил Штирлиц, без раздумий усаживаясь в кресло пилота и переходя на ручное управление, — Достоевский, будь добр, включи Интерком, — штурман глубоко вдохнул. — Прием. Говорит Макс Отто фон Штирлиц, Вторая команда. Аушра только что обнаружила внешние помехи. Я собираюсь начать маневрирование согласно протоколу. Пристегнитесь, а если такой возможности нет, советую очень крепко держаться. Отбой. — Отто, — позвал его Достоевский, крепко держащийся за поручень у пульта управления, — ты достаточно спал? — А что? — не оборачиваясь, подготавливая Аушру к маневрированию, спросил штурман. — Ничего, — притих радист, — так, байки. — Все системы онлайн, — не обращая больше внимание на Достоевского, привычно провозгласил Штирлиц, — поехали. Первый маневр был самым тяжелым. Сопла отказывались эффективно работать, скорость оставалась минимальной. Приходилось поворачивать с помощью выхлопов сжатого газа по бокам корабля, что усиливало сложности маневрирования. Через некоторое время Штирлиц ощутил, как Аушра привычно дрожит, словно готовясь снова ринуться в полет на скорости. Неужели прочищение выхлопов разгоняет ее? Возможно, стоит… — Подожди! — Достоевский жмурился от перегрузок и волнения, — ты хочешь ускориться? Это может быть опасно! Не для Аушры, для тебя! — Чего? — прокричал в ответ Штирлиц, явно вошедший в адреналиновый раж. — Все со мной будет хорошо! Нужно снова вернуть стабильную скорость! Держись крепче, сейчас тут будет больше шести g! Не слушая возражения радиста, штурман прибавил скорость, вырываясь из кучки космических булыжников, готовых навредить его кораблю. Облететь препятствие, вернуться на курс, ускориться. Ускориться. Ускориться. В голове будто взрываются фейерверки, какая-то какофония звуков. «Это неправильно. Так не должно быть. Я что-то сделал не так». Сквозь шум в голове прорывается крик Федора. Из носа течет кровь. Что за ерунда? Перевести взгляд на спидометр. Еще чуть-чуть. Еще немного! И все! Штирлиц откидывается в кресле. В ушах какое-то давление, руки трясутся. Из носа хлещет кровь. Что происходит? Достоевский подбегает к нему, трясет, щелкает пальцами. Звуки пропали. Перед глазами пелена. Штурман прислоняет ладонь к уху. На пальцах кровь. О черт. О черт. Почему? Об этом не говорили в академии. Потому что в академии строго-настрого запрещалось ускоряться подобным образом. Достоевский говорил про какие-то байки. Как вообще может сон быть связан с такой реакцией организма. А может, не в нем дело? Но тогда почему? Штирлиц встает, пошатываясь. Вестибулярный аппарат будто сошел с ума. Потолок кажется полом, стена потолком. Достоевский поддерживает его, ведет куда-то. В медотсек? Тишина. Губы радиста двигаются, но звука нет. Шагов не слышно. Ничего не слышно. Кровь из носа перестала идти, но все еще неприятно ощущается на лице. Во рту привкус железа. Тишина. Медотсек. Достоевский что-то говорит в Интерком. Штирлиц встречается глазами с Максимом. Тот выглядит изумленно, глаза широко раскрыты. Он порывается встать и пойти к ним, но Достоевский начинает на него кричать. Но штурман не знает, что именно говорят его коллеге. Радист нервно ходит по медотсеку от стены до стены. Его шагов не слышно. Не слышно слов Максима. Ничего не слышно. Тишина.