Коллизия

В медотсеке было столь людно, что собравшиеся в нем члены экипажа Аушры были вынуждены заполнить все помещение. А находились здесь почти все. Дон облегченно вздохнул, наблюдая за Дюмой, который, постепенно приходя в норму, уже начал хозяйственно поправлять сдвинутые с места предметы. Механик был рад, что медик достаточно быстро восстанавливается после пережитого кошмара. Гексли тоже выглядел вполне нормально, разве что слегка притих, прижимаясь к Габену. Как ни странно, коллега Дона нисколько не возражал против такого нарушения личного пространства. Вероятно, он тоже чувствовал некую ответственность за товарища. Есенин, стоявший рядом со следящим за ним Гюго, стыдливо прятал глаза, все же он единственный напрямую атаковал другого члена экипажа. А учитывая, что у исследователя и Штирлица отношения всегда были натянутые, выглядело все это весьма подозрительно. Штурман Вторых же беззвучно сидел на койке, внимательно разглядывая присутствующих. Дон знал, что он потерял слух, но все еще не мог свыкнуться с этой мыслью. Механик перевел взгляд на соседнюю койку, на которой лежал Драйзер, отдыхая после лечения в капсуле. Он что-то говорил склонившемуся над ним Максиму, многозначительно указывая в потолок. Рядом с ними стоял Джек, явно стараясь слиться со стеной. Все-таки общественное мнение о нем сейчас было весьма противоречивым. Ближе к выходу и дальше от остальных стояли Робеспьер и Достоевский. Радист пытался что-то доказать технику, однако тот лишь качал головой и явно не соглашался. Дон, недолго думая, решил присоединиться к ним, чтобы послушать, о чем они спорят. — О чем речь, ребята? — механик уверенно подошел к притихшим спорщикам, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно. — Да так, — попытался было отмазаться Достоевский, но был прерван Робеспьером. — Достоевский пытается меня убедить, будто это Лондон подстроил пожар, а Жуков на самом деле его покрывает. У него там целая теория заговора выстроена, ты послушай, посмеешься, — техник сложил руки на груди, всем своим видом показывая, что доводы радиста его не впечатлили. — Интересно, — протянул Дон, переведя взгляд на смутившегося Достоевского. — Я, — радист покраснел и посмотрел в пол, — я просто пытался предупредить о своих подозрениях! Вы можете мне не верить, но я думаю- — А вообще, — перебил его механик, — что, если он прав? Смотри, это звучит абсурдно, но жизнь — абсурд! Робеспьер, подумай, может, это и не так нереально? В конце концов, даже капитаны могут быть… Стоп, а ведь Наполеон тоже может быть связан с ними! Они втроем договорились- — У меня нет сил выслушивать этот бред, — закатил глаза Робеспьер, однако Достоевский триумфально провозгласил «Ну я же говорил!» и с довольным лицом направился к Штирлицу. — Не будь таким зажатым, — хлопнул друга по спине Дон, отчего техник слегка пошатнулся, — нужно немного понизить градус драмы на этом корабле. — Тебе нужно понизить градус неадеквата, — хмыкнул Робеспьер, однако механик подметил, что уголки его губ слегка приподнялись, — ты же понимаешь, что он теперь выстроит еще одну теорию заговора? Зачем ты катализируешь его паранойю? — Чисто поржать, — беззаботно пожал плечами Дон, — я рад, что все снова пришло в норму. Аушра встала на маршрут, наноботы повержены. Разве что жрать хочется невыносимо. Мы так давно не ели. Раздатчик нужно починить. — Думаю, дело не в нем, а в центральном смесителе. Нужно лезть к Корню. Механик ничего не ответил. Робеспьер был прав, вылазка в машинное отделение должна состояться. Еще пару часов назад Дон был бы рад этому, но сейчас он чувствовал себя таким уставшим. Хотелось есть, хотелось спать, хотелось сидеть рядом с работающим Дюмой и ничего не делать. Работать не хотелось. Тем более последний поход Бальзака и Габена к Корню кончился неоднозначно. Дон перевел взгляд на техника Вторых. Тот стоял, опираясь на своего капитана. Лицо у Бальзака было зеленым и потным, к тому же, Наполеон периодически отводил его в сан. узел. Судя по всему, техник плохо переносил лечение импетусом. Правда, ни один из больных пока не знал, чем именно их лечат. Это было обговорено ранее, чтобы не возникли новые конфликты на этой почве. Дон повернулся было к Робеспьеру, но понял, что тот уже переместился в другой конец медотсека и разговаривает с Габеном. Механик Вторых согласно кивал головой, похоже, давая добро на вылазку к Корню. Дон почувствовал укол зависти, все же Габен был опытнее и по серьезным вопросам обращались именно к нему. Однако сейчас, когда механик Вторых оказался лишен левой руки, он мог лишь руководить. Так что работать все равно придется Дону. Без еды, без сна, без отдыха. Рабские условия, одним словом.

***

Жуков сидел в одиночестве в столовой, раздумывая над его разговором с Гамлетом. Правильно ли он поступил? Стоило ли говорить ему обо всем? Насколько надежен радист? Не было ли это излишне импульсивным поступком? Капитан потер переносицу. Он должен защитить свою команду. Да и Вторую заодно. Все остальные, даже Наполеон, недостаточно опытны. Они, небось, и не подозревают, какая опасность их подстерегает. Жуков мысленно прикинул, насколько быстро их уничтожат, если он не подготовится. Десять минут? Пять? Стоит ли сказать кому-то еще? Но остальные могут не понять. Можно, наверное, посвятить Максима, но Жукову не хотелось втягивать без надобности конкретно его. Есенин-то, конечно, поймет и простит, но вряд ли сможет помочь. Гюго… определенно будет резко против. — За что мне это все? — вслух простонал капитан, обхватив голову ладонями. Он ужасно устал. — А что не так? — неожиданно раздался знакомый голос. Жуков поднял глаза и увидел в проеме двери Есенина. Точно, он же попросил Гюго присмотреть за ним, но, похоже, исследователь уже в состоянии сам передвигаться по кораблю. — Все, — Жуков сглотнул и поднялся со стула, — все хорошо. Не обращай внимания. Как ты себя чувствуешь? — Нормально, — пожал плечами Есенин, приближаясь к капитану, — но вот с тобой явно не все в порядке. Не хочешь поговорить об этом? Жуков застыл на месте. Фраза «Не хочешь поговорить об этом?» была очень частой в те времена, когда они были лучшими друзьями. И они говорили обо всем «этом». Они говорили и говорили, обсуждали, дискутировали, спорили. Это были такие беззаботные дни, когда одна лишь эта фраза могла вселить в Жукова спокойствие и уверенность. Теперь же она стала мрачным напоминанием о потерянных днях. — Извини, не хочу. Возможно, в другой раз. — Хорошо, — Есенин улыбнулся, явно погружаясь в счастливые воспоминания, — в другой раз. Я подожду. — Да, — Жуков не нашел, что лучше сказать. Да и вряд ли стоило говорить что-то еще.

***

— Жрать хочется, — пятый раз за последние десять минут протянул Дон. Габен уже начинал закипать, выслушивая этот бесконечный цикл нытья. — Мы поняли, — не выдержав, огрызнулся Робеспьер, — всем хочется есть, мы все голодны, мы поняли! — Воу, спокойно, — поднял руки в защитном жесте механик, — извините, просто вы все молчите, и мне совершенно некому сказать, о том, что меня тревожит! — А тревожат тебя только физиологические потребности? — усмехнулся идущий рядом с Габеном Гюго. — Нет! Но согласно пирамиде Маслоу, для того чтобы удовлетворять остальные потребности, нужно сначала разобраться с физиологией. И вообще, Гюго, что ты здесь делаешь? Ты же не механик и не техник! — Ну во-первых, я был механиком до того, как стал помощником капитана на этом корабле, — весело начал он, — а во-вторых, если вам понадобится грубая физическая сила, я помогу вам. Да и чем больше людей, тем меньше вероятность провала! — Это не совсем так, — поправил его Робеспьер. Габен закатил глаза, так как знал, что теперь эта компания начнет громко дискутировать. Механик Вторых уже пожалел, что решил отправиться с Первыми к Корню, но ему все же стоило проконтролировать процесс. Всю дорогу до центрального смесителя, устройства, подключенного к грузовому отсеку и намешивающего идеальные пропорции для питательного вещества, Габен мрачно вспоминал путь до Корня в компании Бальзака. Пусть им и пришлось тяжко, но зато они провели это время по большей части в комфортном молчании и относительном спокойствии. Громкий голос Гюго, крикливость Дона и вездесущие комментарии Робеспьера начинали утомлять. А учитывая, что механик Вторых и так был утомлен, ощущение усталости становилось невыносимым. Благо до нужной им точки оставалось совсем немного. — Так, — Габен остановился перед смесителем, с удовольствием подмечая, что его спутники тут же замолкли. Вероятно, стоило сразу сказать, что ему некомфортно. — Чтобы эффективнее организовать нашу работу, поступим так. Робеспьер, анализируй показатели на смесителе. Дон, ищи неполадки согласно данным от Робеспьера. Гюго, — механик задумчиво посмотрел на помощника капитана, который учтиво хлопал глазами, — эээ, постой пока у Просупера, последи за ним. — А ты что будешь делать? — задал вопрос Дон, обиженно усаживаясь на пол. Холодный пол. Габена передернуло от воспоминаний о боли, которую он перенес в этом помещении. — Я буду руководить, — невозмутимо отвечал механик, при этом все еще ощущая щемящее чувство в груди. Черт, только бы эти воспоминания не помешали его работе в будущем. Работа продвигалась быстро. Робеспьер выявил, что смеситель вообще не реагирует на манипуляции, так как, скорее всего, полетела проводка. Дон, открыв огромный шкаф с кучей кабелей и выключателей, начал поиск прерванного контакта. Гюго участливо стоял рядом, достав откуда-то запасной моток кабеля. Габен облокотился на перила, ограничивающие реактор, и попытался успокоиться. В конце концов, разве это не может случиться с каждым? Многие механики теряли и конечности, и глаза, и даже жизни. Так что он еще легко отделался. Однако, наблюдая за Доном, Габен осознавал, что он уже не такой полноценный, как механик Первых. Габен устало прикрыл глаза, на минуту забывая о своих проблемах и переживаниях и погружаясь в спасительную дрему. — Твою мать, — прозвучало громкое ругательство со стороны Дона. Механик Вторых резко распахнул глаза, осознавая, что вокруг стало куда темнее. — Дон, — голос Робеспьера слегка подрагивал, — что происходит? — Я, похоже, случайно задел источник питания системы постоянного освещения, — пролепетал механик Первых. — Благо, аварийное освещение работает, — оптимистично протянул Гюго, — ты можешь починить это? — Наверное. Габен, ты поможешь? Механик Вторых мысленно сосчитал до десяти и сделал глубокий вдох. Ну, стоило ожидать, что голодный Дон Кихот где-то накосячит. Главное, чтобы ребята в жилом отсеке не перепугались. Теперь главное — как можно быстрее устранить проблему. А потом со спокойной совестью послать Первую команду к чертям собачьим.

***

Целых десять секунд медотсек был погружен в полную тьму. Достоевскому хотелось кричать от испуга, но он не мог выдавить из себя ни звука. Он не боялся темноты, нет, ему всего лишь было тревожно от того, что он видел в этой тьме. Силуэты, которые рисовало его воображение, дикие картины ужаса и страха, зловоние кошмаров. Проблема, которая висела над радистом всю его осознанную жизнь. Насмешки сверстников, упреки воспитателей, работа психологов — ничего не помогало. Раз от разу ему было все так же тревожно среди обволакивающей темноты. К счастью, совсем скоро включилось аварийное освещение. Медотсек окрасился в волнующий красный, тени удлинились и, несмотря на то, что теперь источник света наличествовал, Достоевскому не стало легче. — Так, ребята, не паникуем, — голос Наполеона не выдавал волнения его обладателя, но радист знал, он знал, что даже капитан паникует, — возможно, это короткий перепад напряжения. Скоро все придет в норму. — Вряд ли дело в напряжении, — просипел Бальзак. — Наверняка это Дон Кихот виноват, — Драйзер, поморщившись, сел. — Определенно, — поддакнул Максим. Достоевский со страхом отметил, что тени на его лице выглядели как гротескная маска. — Что, если это, — голос Драйзера будто прозвучал из недр корабля, — к̷͖̄т̶͓̎о̶͂͜-̴̹̔т̶̙͆о̵̟̋ ̸͈͑н̶̧̉а̴̌ͅх̴̦͠о̴̝͗д̵̱̇я̴̹̚щ̷̹͐и̴̻͐й̶̀ͅс̴̤̑я̷͉̂ ̸͓͐в̵͇̌ ̵̹͛э̵͍̑т̶̤͘о̴̖͝й̸͍̎ ̴̳́к̴̠͐о̴͕͐м̵̻̐н̵̗͌а̴̣̕т̵̪͂е̸̯̌? ̷̱̈́ Все присутствующие повернули головы в сторону Достоевского. Шея Бальзака развернулась на триста шестьдесят градусов, а его лицо, покрытое испариной, вытянулось в сторону радиста. Его белки почернели, а из зловонного рта вырвалось «Я знаю, кто виноват». Наполеон за спиной Бальзака вырос в несколько раз, а его огромная лапища потянулась к радисту, пытаясь схватить и растерзать свою жертву. Достоевский отпрыгнул, но тут же почувствовал на своих плечах крепкую хватку Драйзера. Он смотрел полностью белыми глазами прямо на радиста, а длинные когти на костлявых пальцах впивались в кожу. Достоевский закричал от боли. — Ф̸̢̔е̶͘ͅд̴͔̀о̵͈̀р̶̬̉, — Максим стоит перед ним, из его слепых провалов вместо глаз льется кровь, на теле вырастают мерцающие голубые кристаллы, — Д̸̨̕о̷͇͒с̶̥̏т̸̨͝о̶͎͝е̷̛̪в̵̬̆с̷̛̤к̸̟͐и̸̥́й̴̧͝, ̶̽ ̷̼̉в̴̝͝ы̸͉͐ — у̶̲̏д̶̱͛ӓ̶͎л̴̞̇е̸̡̓н̷̟́н̸͔̾ы̶͖͛й̴̯̀ ̷̻̈́г̴͉̌р̸͚̔а̵͚̐ж̷̨͝д̸͙̌а̴̫̔н̶̺́и̴̘͠н̴̰̾.̸̩̓ Достоевский вырывается, Достоевский бежит, не глядя под ноги. Перед глазами предстает уродливое шоу. Гексли в оранжерее, сквозь его кожу прорастает магнолия, он говорит плохие слова, злые слова. Он хватает за руку, но Достоевский бежит. Жуков с Есениным, уродливый дуэт фальшивых инструментов, они пытаются задержать его, но ни мерзкие щупальца Есенина, ни устрашающие бивни Жукова не остановят Достоевского. Дюма, покрытый белой плесенью и зеленым мхом, не пытается задержать, не стоит на пути, но и он пролетает мимо. Впереди последнее препятствие. Врата. Достоевский ощущает человеческие руки на своих плечах. Теплые объятия, мягкие улыбки, плюшевые коты и флисовые шарфы. Пахнет корицей, перцем чили, жареной яичницей, старой бумагой. Обычные, человеческие ощущения накатывают на Достоевского и он плачет, рыдает и бьется в истерике. Он боится повернуться, ведь за его спиной монстр с человеческим телом. Злобная химера, готовая поглотить неосторожного человека. Но Достоевский оборачивается. Он видит Штирлица, человеческие руки, человеческое тело, человеческая речь. Вот только тело это — кость, без плоти и крови. Меж зубов копошатся черви, из глазных проемов выползают личинки, меж ребер летают мухи. Скелет обнимает Достоевского. Крепко прижимает к себе, успокаивающе треплет по волосам, касается лба холодной костью. Молча. Ничего не говоря. Тишина перестает быть невыносимой, в мозгу появляются мысли. У скелета же нет мышц, каким образом он двигается? Это сон? С (скажи мне, что я жив) о (объясни, почему мне плохо) н (не отпускай меня) Реальность обретает свет, кости обретают плоть, разум обретает осознание. Достоевский стоит, прижавшись к Штирлицу. Глаза горят от жгучих слез, так страшно, так страшно. Что произошло? Штирлиц спокойно ведет его обратно в медотсек, а Достоевский не запоминает, где он был и каким образом они проходят сквозь коридоры. Стало спокойно, а знакомые помещения Аушры не вызывают тревоги и паники, несмотря на красное освещение. Длинные тени все так же скалят свои клыки, но радиста это не беспокоит. Он в безопасности, у него есть широкая спина, за которой он может спрятаться. Достоевский спотыкается, но Штирлиц поддерживает его, не давая упасть. Не сказав ни слова друг другу, они будто общаются телепатически. — Синдром Айлер, — констатировал Драйзер, внимательно выслушивая сбивчивые пояснения Достоевского. Оказалось, что радист неадекватно отреагировал на обращение к нему, начал вырываться, царапаться, кусаться, а потом сбежал. Достоевский густо покраснел и спрятал лицо в ладонях. — Не нужно стыдиться этого. Такое бывает после нервного истощения в космосе. Это пройдет после хорошего отдыха. У тебя нет страха темноты? — Ну, — радист помянлся, теребя рукав, — не могу назвать это страхом… Но тревога появляется. — Понятно. Это и было триггером, — медик почти заботливо уложил радиста в кровать, — отдыхай. Никаких внешних раздражителей, всем покинуть помещение, — рявкнул Драйзер остальным. Судя по всему, он уже восстановился после лечения в капсуле. — Эй, а как же Бальзак, — возмутился было Наполеон, но был прерван медиком. — Бальзак может остаться. Один. Я присмотрю за ним. Максим послушно вышел из медотсека, Наполеон последовал за ним. Бальзак присел на стул с планшетом в руках и затих. Штирлиц сидел на койке напротив и внимательно следил за Достоевским. Драйзер уже приготовился выгнать и его, но потом понял, что штурман особо шуметь не будет, так что медик просто покачал головой.

***

— Все! Спасибо, Габен! — Дон утёр пот со лба, светясь от счастья. — Мне-то за что спасибо? Ты сломал — ты починил. — За советы, — механик Первых погрустнел, — было бы круто вообще ничего не ломать. Как ты. — Да что ты, — его коллега хмыкнул, — знаешь, нет такого механика, который ничего не сломал. Хорошим специалистом ты становишься не тогда, когда не делаешь ошибки, а тогда, когда можешь их устранить. Вот и вся правда. Так, — обратился он к Гюго и Робеспьеру, — пойдем- Договаривать фразу было бессмысленно, так как техник и помощник капитана мирно спали, облокотившись друг на друга. Габен лишь пожалел, что не может к ним присоединиться.