7.1
1 сентября 2018 г., 05:20
Но я сделаю вид, что не ждал. Не скучал, отмеряя дни. Просто я очень сильно устал. Я чертовски устал от любви.
***
— Привет? В животе тут же появляется ощущение, словно он продолжительно падает с большой высоты. На деле Тэхен буквально прирастает ногами к полу, ощущая, как бегут по шее холодные дорожки воды с волос. Он медленно моргает, когда звук чужого голоса доносится до него. Голос знакомый и такой далекий — словно из пыльного, закостенелого прошлого — он успел его позабыть. Этот голос — яркий и звонкий — заставляет титановые кольца, оплетшие сердце, немного ослабить хватку, и следующий глоток воздуха, который Тэхен хватает разомкнувшимися от удивления губами, кажется отличным от того, чем он дышал прежде. Обжигающим — таким, что понемногу начинает кружиться голова от резко нахлынувших чувств. Весь фокус сознания — на этой высокой ноте, и все остальные звуки приглушаются будто, отходят на второй план. Тэхен не верит, Тэхену — странно. Странно осознавать, что подобные метаморфозы могут происходить внутри него благодаря одному только звуку чужого голоса. Тэхен так давно Чонгука не слышал. — Я… — хрипит он, когда до него вновь начинает доноситься барабанная дробь дождя по крыше и собственное шумное дыхание. Как если бы из-за толстого стекла, сквозь толщу тумана и ваты. Расстояния, — Привет? Нет. Нет-нет-нет, ты не можешь так запросто появиться здесь откуда ни возьмись, когда я едва только научился не вздрагивать от мыслей о тебе и — привет? Он растерян. В отчаянии почти что. — Как ты узнал, что… — Только не ругай Чимина, когда он вернется. Он замечательный друг и очень переживает за тебя. — Черт возьми, — руки сами взлетают к лицу, Тэхен зарывается им в ладони и пытается восстановить сбившееся дыхание. Фейерверком, настоящим взрывом и мировым катаклизмом в мыслях отпечатывается вдруг крохотное откровение — как старые письма без адреса и адресанта — о котором он грезил на протяжении знойных бесконечных дней — всего сорок два, нет, он не считал. Чонгук — здесь. Прямо перед ним, открытый и свой, с блестящими глазами и безумными намерениями. С огромным израненным сердцем, которое он буквально протягивает на позолоченном блюде. Тэхену обязательно его принимать? Тэхену все еще Все еще — нельзя. Никак. Чимин руководствуется наитием и, вероятно, настойчивыми уговорами, но на Чимина незачем злиться: он никогда не пожелает Тэхену чего-то кроме самого лучшего. Тэхен благодарен, Тэхен разъярен практически. — Я не понимаю, — горячо шепчет он, отняв руки от лица, — Как ты вообще можешь быть здесь? — О, там все немного спонтанно получилось, — Чонгук беспечно ухмыляется — свет в глазах, ровный край зубов, екающее сердце скатывается куда-то в пятки — и, смахнув с головы капюшон, лохматит влажные волосы, — Дядя думает, что я со своими ребятами на затяжной охоте. — А ребята? — Тэхену приходится затаить дыхание в ожидании ответа. — А ребята. Они доверяют мне, — альфа произносит это и тут же подрывается, спохватившись, — Черт, да ты же вымок насквозь. И тянется к замершему Тэхену руками. Своими смуглыми, сухими ладонями, о прикосновении которых Тэхен не мог доселе позволить себе и мысли. Он стоит, переживая это страшное, пронизывающее мгновение, когда пальцы Чонгука ловко распутывают завязки на его вороте, позволяя плащу мокрым кулем упасть ему под ноги — Тэхен почти падает следом — и укутывает его в свой. Теплый, едва тронутый влагой и, что ошеломляет и не дает двинуться с места, пахнущий им самим: пот, ветер, сырость и дорожная пыль, а еще, едва уловимо, на самой периферии — солнце и пряности. Сладко и знакомо, насыщенно и совсем немного — больно. Все это — Чонгук. До страшного реальный, стоящий перед ним и придерживающий за плечи так трепетно, что морским узлом скручивает живот. — Бред, — роняет Тэхен обреченно, чувствуя, как рассасывается пустота за клеткой ребер, и отдаваясь на милость матовой черноте чонгуковых глаз, — Сумасшествие какое-то. Чонгук яростно мотает головой, соглашаясь. Смотрит пристально в самую душу, минуя и проламывая каждую из каменных стен, что Тэхен внутри выстроил, словно те из бумаги сотканы, а не тоски и печали. — Я скучал, похоже, даже по этому, — говорит, и ни черта Тэхену не понятно, о чем он, — Чертовски скучал по тебе, королевич. И пальцами ласково по шее ведет, согревая. Тэхена накрывает теплом подобно мягкому пуховому одеялу, и он как между строчек читает в этом действии: скучал. Сильно — и нет на свете слов, чтобы передать, насколько. Чонгук глядит и совершенно не может насмотреться, и это читается в его взгляде так ясно, что мгновенно спирает дыхание. От взгляда. От близости. От его молчаливой искренности. Тэхену вдруг кажется, что сейчас — то самое время, когда можно поддаться моменту, можно побыть эгоистичным и жадным в свое удовольствие, можно урвать себе кусочек мимолетного счастья. Счастье пахнет солнцем и ветром, пахнет восторгом и пряностями, пахнет как Чонгук. — Я сейчас поцелую тебя, знаешь? — фокус на звук, реальность раскалывается, и настоящими остается только низкий чонгуков голос и водоворот теней на дне его глаз. В нем хочется затеряться. До страшного сильно хочется. — О, — выдыхает Тэхен, будучи не в силах отвести от него взгляд, — Может быть, я этого даже жду. Ни слова больше — Чонгук подается вперед, мягко опустив руку Тэхену на затылок, и губы его оказываются знакомо сухими и горячими. Именно такие, какими он смог запечатлеть их в памяти одной прогорклой звездной ночью. Тогда — одно-единственное касание, отозвавшееся гулом в голове, теперь же — дрожью по телу, слабостью в коленях — так страшно, сладко, удивительно. Тэхен никогда так сильно не желал, чтобы время замерло, застыло, обойдя их стороной: он готов вечность стоять, чувствуя, как нежно Чонгук касается его губ, как необычайно правильно ощущаются его теплые ладони на коже. В голове сплошная каша, все, что можно выцепить из неясной мешанины мыслей — поразительно четкое «я так скучал» и «пожалуйста, еще». Пожалуйстапожалуйстапожалуйста. Он почти бормочет эти слова в поцелуй. Одновременно, не вдумываясь в смысл, то и дело забывая о необходимости дышать. Они точно спятили. Момент не может оставаться бесконечным: Чонгук отрывается, вызвав у Тэхена разочарованный вздох, который тот не в силах удержать. Ноги ватные, в голове восхитительно пусто и — наконец-то — мягко теплится, совсем не жалится усмиренный пожар в груди. — Теперь, наверно, самое время поговорить о том, зачем ты здесь, — с трудом выговаривает Тэхен заплетающимся языком, когда, ведомый Чонгуком, он усаживается на сено, привалившись к нему боком. Сейчас можно, сейчас не увидит никто, и улыбка сама появляется на лице. Из головы разом вылетают все мысли, стоит Чонгуку осторожно взять его руки в свои — длинные пальцы, худые запястья. Кожа тонкая и отдает теплом. Тэхен все еще улыбается, чувствуя, как расправляются легкие, и он снова может свободно дышать. — Я не смог оставаться в стороне, когда услышал последние вести, — произносит Чонгук ровно, но голос его напряжен, а плечи — каменные. — Вести? — Да, вести, — кивает он, — Твой отец уже определил претендента на место твоего мужа? — бросает он с явной досадой в голосе, от которой мгновенно становится не по себе. Тэхена пробирает ознобом: альфа в курсе. И вряд ли готов мириться с таким положением дел. — Он… он пока думает. Это вынужденная мера, — Тэхен отворачивается, сполна ощутив на себе тяжесть чонгукова хмурого взгляда. Внутри все сжимается от волнения, ноги леденеют. Одного такого выражения лица хватает, чтобы нагнать дрожи. Тэхен бы не хотел никогда оказаться врагом человека, чей взгляд обладает подобной силой. — Конечно, вынужденная, — кивает Чонгук покладисто, но в глазах его все еще — раздражение, — Канун войны, молодой наследник престола нуждается в надежной защите от чужаков. Мы все понимаем это, да? Тэхен неопределенно дергает плечом — да, мол, понимаем — к чему ты ведешь? — Я бы защитил тебя лучше, чем кто бы то ни было. Звук голоса — как гром среди ясного неба — резко и под дых, болезненно отдаваясь сжавшейся хваткой на сердце. Тэхен медленно дышит, умоляя себя сначала продумать слова, потом уже портить все — раскладывает в уме на составляющие запахи вокруг: пыль, ветер и пряности. Пряности, пыль и ветер. Сандал. Сандал, заточенный в прозрачный бутылек на дне шкатулки в его покоях: дождь еще не смыл его с запястий и шеи. — Ты знаешь, это бы означало поражение, — терпкий привкус горечи появляется на корне языка, а слова все никак не формируются в должные фразы: что ему нужно сказать, чтобы Чонгук наконец понял? — Мы… — Зато это бы означало, что никто не посмеет и пальцем тронуть тебя в случае проигрыша, — горячо возражает альфа, крепко сжав его холодные пальцы в своих, — Что ни одна живая душа, кроме нас, не прознала бы больше, что… Тэхен вскидывает голову, почувствовав, как стягивается узел в его животе. Нет-нет-нет, уж не хочешь же ты сказать… — …что ты не омега, Тэхен. Пожалуйста, нет. Не говори, не произноси это вслух. — Что у вашей династии больше не будет наследников, что запаха у тебя… Не надо. Сжалься, прошу, просто — Замолчи! — Тэхен вскидывается, налетает на него, вырвав руки, прижимает ко рту, не давая Чонгуку продолжить. Тот дергается, пытается аккуратно снять его с себя, но Тэхен крупно дрожит — лихорадочно блестят глаза, краснеют щеки — он барахтается и валит альфу на спину, с ужасом глядя прямо в глаза, — Тебе не понять, не понять, слышишь? — шипит он, кусая губы, — Как ты, черт возьми, вообще узнал? Он роняет лицо на грудь, пытаясь скрыть увлажнившиеся глаза, и руки сами разжимаются, он, едва ли контролируя себя, абсолютно дезориентированный и разбитый выплывшей наружу, разящей по самому больному, правде, утыкается лбом Чонгуку в грудь, прижимая ладони к щекам. Бета. Мертвая ветка, никчемный наследник, порченый — он наслушался этого вдоволь. Тэхен виноват, Тэхен бесполезен, принесет только позор, если не будет скрывать — из года в год, на подкорку, под кожу и внутривенно. Каждым словом загоняя в тупик, каждым жестом: тебе нельзя выходить из покоев, не нанеся масло, ты знаешь, омеги должны чем-то пахнуть. Тебе нельзя часто выбираться из замка, ведь никто и никогда не должен прознать, ты знаешь, мы не потерпим подобного унижения. Тебе нельзя даже думать о том, чтобы быть с тем, кого выбирает сердце — выбирают те, кто знает, как сохранить твою бракованность в тайне, выбирают тех, кто всегда будет верен и взаправду — сохранит. Это твой, Тэхен, долг, твой крест. Неси его с достоинством, раз уж не повезло родиться бесплодным и никудышным. Подрагивающие плечи Тэхена, его ледяные руки, сжавшие рубашку, и судорожные вдохи застают Чонгука врасплох. Он неловко приподнимается на локтях, чтобы в следующее мгновение повернуться, подтянув Тэхена повыше — и он уже сидит, прижимая его, трясущегося от нахлынувших воспоминаний, к себе, и ласково тычется носом в волосы. Тэхен хранит свои секреты так долго и упорно, они слишком много забирают душевных сил. Как можно возлагать этот огромный груз на хрупкого мальчишку, заставляя проносить его в одиночку сквозь годы, не давая и шанса продохнуть, облегчить ношу? — Как я мог не узнать, королевич? — шепчет Чонгук, укутывая Тэхена поплотнее в плащ, — Мне ведь всегда нужен был не принц, не омега, не даже земли ваши. Мне ты нужен, Тэхен, ты сам. Сколько угодно можешь прятаться за чужими запахами, я чувствую твое, настоящее: морская соль и яблоки, книжная пыль, иногда — корица и… немного совсем — звезды. Все, к чему прикасаешься, из чего соткан. Этого недостаточно? Мальчишка в его руках — храбрый и рассудительный. Самый стойкий и самоотверженный. Сильный, способный если не на все, то на очень и очень многое. Чонгук прикрывает глаза, из-под ресниц наблюдая, как сбивается в складки рубашка у Тэхена под плащом. Тот ведет головой, жмется влажной щекой к плечу и не размыкает век — и тогда в один миг сознание прошивает четкая мысль: этот мальчишка столько лет упорно защищает чужую честь, но защищать на самом деле нужно его самого. Тэхен слушает его спокойный, низкий голос, затаив дыхание, и трещит по швам его выдержка, весь его мир: расходится, расползается, разваливается на неровные, кровоточащие ошметки. Раньше он был сильнее, мог выстоять дольше, чем сейчас: стены вокруг него рушатся. Он чувствует себя беспомощным, чувствует, что не в состоянии больше сбегать. Слезы промачивают рубашку у Чонгука на груди, и ни один из них не имеет и мысли против. Никогда в голову ему не приходила мысль, что однажды выбрать могут — не статус и почет. Не его родословную и приданное. Что — его самого. Рожденного с браком на всю жизнь, который не устранит даже самый искусный мастер. Шарнирная кукла, у которой шарниры не крутятся: можно играть, но предельно осторожно — отдавать только самым надежным, проверенным. Пока кукла сидит на полке, поломки не видно — так не троньте ее, пусть хранит свой секрет. Хрупкая, фантастически стойкая, не расколется же под напором тайны? Нет? Тэхен всхлипывает, позволяя слезам прорваться наружу, слушая негромкий, успокаивающий голос над головой, ощущая горячие руки под своим плащом. В кои-то веки его, кажется, снимают с полки. Не ради дорогой одежды или красивого вида. Ради них, шарниров. Что не крутятся. Ради него самого. Он позволяет себе зарыться лицом Чонгуку в волосы, позволяет его рукам прижимать к себе так крепко, что еще немного — и затрещат кости. И это так нужно, так правильно. Тэхен не в силах разжать пальцы: сжимает судорожно ткань чужой рубашки, дышит надрывно и хрипло, едва сдерживая подступивший к горлу кашель: боже, как жалко, как отвратительно он сейчас выглядит. Чонгук, словно подглядев ненароком его мысли, рукой движет по шее, большим пальцем кожу оглаживает и — тихонько, на грани слышимости, на ухо — «ты чудесный. ты удивительный». И слова его имеют поразительный эффект: Тэхен ощущает, как вмиг становится пронзительно холодно, как раскалываются внутри все страхи, тоска и боль, и наружу всплывает одно-единственное, важное сейчас чувство — Я люблю тебя, — он практически захлебывается словами, и голос его дрожит, — Так сильно тебя люблю. Чонгук ласково сцеловывает слезы с его щек. — Тогда уезжай со мной.
