But when I'm near you I feel flames

Когда все говорят нам, с кем мы должны быть, Есть ли у нас шанс переписать предначертанное звездами?

***

В сознание Тэхен приходит медленно, толчками. И первое, что он слышит, становится приглушенное: — Этот невыносимый ребенок чуть раньше времени меня в могилу не загнал, — Сокджин торопливо поправляет на нем сбившееся одеяло и чертыхается, — Сначала посиделки устраивает в саду под проливным дождем, потом неделю в лихорадке валяется — ну не свинство ли? Под толстым слоем одеяла становится невыносимо жарко, но слабость во всем теле не позволяет Тэхену даже руку поднять, чтобы отбросить край в сторону. На своем лбу он ощущает что-то тяжелое и влажное, и после нескольких минут заторможенных соображений до него доходит, что это всего лишь мокрое полотенце. И что ребенок, провалявшийся неделю лихорадке — это, похоже, он. — Спасибо, что позаботились о нем, пока меня не было, — доносится до Тэхена, и его мгновенно одолевает сильнейшее желание подскочить с постели и броситься в ту сторону, откуда слышится голос. Но все, что он может — это крайне медленно разлепить тяжелые веки. Сквозь застилавшую глаза пелену видны только очертания комнаты, но он поразительно четко вдруг улавливает знакомый золотой отблеск светлых чиминовых волос. В груди тут же начинает неторопливо копошиться, просыпаясь, радость вперемешку с облегчением, — Теперь я здесь, и вам больше не о чем беспокоиться. Чимин — его родной, усталый даже на вид Чимин — складывается пополам в вежливом поклоне перед вздыхающим Сокджином и дарит ему мягкую, уверенную улыбку. Все негодование старшего омеги тут же улетучивается при взгляде на этого хрупкого, обаятельного юношу. Сокджин, немного помявшись, кивает и разворачивается к выходу из покоев. — Зови меня, если что-то не так, — и исчезает за дверью. Голова Тэхена все еще идет кругом — и уже, что хорошо, не от одолевшей его хвори, а от тяжелого запаха лекарств и трав, стоящего в комнате. Он старается дышать ртом, чтобы было проще, но от этого мгновенно пересыхает в горле, и нестерпимо хочется прокашляться. Он издается сиплый, немного лающий звук, на который Чимин тут же срывается с места, подлетев к кровати, и склоняется над часто моргающим другом. От него тянет пыльными, уютными сновидениями и каким-то необъяснимым, знакомым теплом. Тэхену хочется закутаться в это тепло и долго-долго сидеть, наслаждаясь близостью. — Привет, — словно издалека он слышит мелодичный чиминов голос, а образ его самого, нависшего сверху со склоненной набок головой, наконец обретает четкость. Тэхен сам не замечает, как начинает улыбаться, чувствуя огромное облегчение, разливающееся по телу. Он силится хоть что-то сказать в ответ, но слова оцарапывают горло и никак не хотят звучать как положено. Тэхен издает нечто похожее на хрип, и Чимин, мгновенно среагировав, тянется за стоящим на тумбе стаканом воды. Аккуратно придерживая друга за затылок, не обращая внимания на мокрые от пота волосы, он подносит стакан к потрескавшимся губам Тэхена и помогает сделать маленький глоток. Тэхен с трудом проглатывает немного и обессиленно откидывается на подушки. Теперь — лучше. Когда горло не ощущается как набитым гвоздями, когда голова кружится в разы меньше, когда Чимин присаживается на кровать и глядит ласково. Знакомый. Родной. Тэхен может поклясться, его комната залита розовато-золотыми потоками света именно потому, что Чимин вернулся и привез с собой солнце. Он бессчётное количество раз прокручивал в голове момент, когда сможет вновь его увидеть, и теперь, когда это все же свершилось, его чувства вдруг приходят в полнейший хаос, справиться с которым не видится возможным — и Тэхен просто не в силах произнести и слово. — Хэй, ну что ты, — Чимин отставляет стакан и вновь подается вперед, — Теперь все хорошо, да? Я здесь. Вернулся. Ты не один, — и теплыми, сухими пальцами плавным движением стирает слезы с тэхеновых раскрасневшихся щек. Губы Тэхена вытягиваются в удивленное «о»: он плачет? Он плачет, и ему теперь, вроде как, все равно. Со слезами выходит и растворяется в воздухе цепкой хваткой державшее его доселе напряжение. Чимин — здесь. Смотрит, улыбается — а потом забирается на постель с ногами, обвивая шею друга руками, и прячет лицо в изгибе чужой шеи. Тэхен кожей чувствует его улыбку. Тэхен кожей чувствует влагу на его щеках. Чимин — здесь. Чимин также насквозь тоской и болью прошит. И сердце его тоже — крошево. — Как ты… — Тэхен словно издалека слышит свой охрипший голос, — Как ты съездил? Он устраивает свои горячие, влажные ладони у Чимина на поясе, пальцами бессознательно оглаживая оголившуюся полоску кожи над кромкой штанов — и в действии этом никакого подтекста, кроме как привычной нежности и заботы. Тэхен ни слова больше не произносит, но Чимин почти слышит: Я скучал. Без тебя было — плохо. — Это было удивительной затеей, — гудит омега ему в шею и вызывает щекотку. Тэхен морщит нос и слегка улыбается, — Ужасно глупой и удивительной. — Ты чувствуешь себя лучше теперь? Чимин поднимает лицо, уловив обеспокоенность в голосе друга. Пытается выглядеть стойким и не выказать, что груз на сердце теперь только тяжелее, но тут же проваливается, напоровшись на чуткий взгляд напротив. Чимину от Тэхена скрывать, все же, нечего. Они в одной лодке, кажется. Тонут. — Теперь только больнее, — роняет он и вновь опускает голову, вжимаясь щекой во влажную ткань рубашки у Тэхена на груди, — Теперь, когда я знаю, какими красочными могут быть чувства, что одолевают меня, когда он рядом, расставание становится еще более… мучительным? Я такой дурак, да? — Чепуха, — Тэхен замолкает, продолжая умиротворенно сопеть другу в макушку и водить пальцами по спине. Он понятия не имеет, как его утешить, и это — страшнее всего, — Чонгук был здесь, знаешь? — Знаю, — раздается глухо, и омега старательно прячет лицо, — Он приехал, потому что я рассказал ему. Можешь злиться на меня и ругать, но я все равно… — ...я его отпустил, — прерывает Тэхен его шепотом. Устало, делано безразлично. Едва различимо — так, что слышится с трудом, но отдается сквозной раной в груди, пустотой — тянет подсохшей кровью на недавно нанесенной ране, тянет отчаянием, — Теперь уже окончательно. Он старательно уверяет себя, что — да, так и есть. Что если сейчас признать, отпустить, то скоро точно, обязательно — отболит. Истлеет. — Не обманывай себя, — бурчит омега отстраненно и, приподнявшись, усаживается рядом. Кривится, — Мы не так с тобой устроены все же. Не так, чтобы по щелчку пальцев — отпустить и… — Чимин, не надо, — Тэхен отворачивается, подрагивающей рукой зарываясь в свалявшиеся волосы. Тянет легонько, морщится. И правду до страшного сильно принимать не хочет. Взгляд падает на пристроившуюся на столике посеребренную флейту. Солнце бликует на резных выступах, — Поиграешь мне? Так давно не слышал тебя. Чимин, решив что-то ответить, мгновенно осекается и кивает слишком резко для человека, который стремится выглядеть спокойным. Он неуклюже сползает с кровати и берет в руки инструмент. Он ничего не скажет больше, пока видит, насколько ожесточенная борьба продолжает идти у его друга в сердце. Чимин готов отложить этот разговор на потом, на время, когда Тэхен действительно будет готов принять. А сейчас он промолчит. Сейчас все, что остается важным, все, что он может сделать — это Раз, два, три, глубокий вдох и — музыка.

***

Отсутствие писем из дворца поначалу кажется благословением, а после оказывается обыкновенным затишьем перед бурей. Тэхен не ждет, что может стать хуже, чем сейчас, но хуже становится мгновенно — стоит ему развернуть ни с того ни с сего пришедшее письмо от отца. Тот даже не тратит времени и чернил на расшаркивания: после дежурного приветствия сразу переходит к сути послания. Суть заставляет Тэхена, сдавленно ахнув, осесть в кресле позади себя, сжав пальцами лист так, что по бумаге мгновенно расходятся глубокие заломы. Он чувствует себя потерянным, совершенно беспомощным, преданным. В каждой строчке, слове и букве — крохотная, локальная смерть. Он читает, едва сдерживаясь от того, чтобы разорвать письмо в клочья, предварительно обильно залив слезами. «Мы уже на протяжении трех недель активно готовимся к началу войны» «Ты должен понимать, что положение дел не оставляет мне иного выхода как» «Я определился с кандидатом на роль твоего супруга» «Ты возвращаешься» И много, много глупых, бессердечных слов, каждое из которых проходится по самому больному. Тэхен столько времени жил с мыслью, что брак неизбежен и его судьба предопределена заранее, что успел привыкнуть к ней и сродниться. Но думать, что свадьба остается чем-то бесконечно далеким в его туманном, расплывчатом будущем, оказалось решением абсолютно беспечным и — более того, фатальным. Тэхен задыхается. Сжимает в руках лист с красиво выстроенным, безразличным текстом, что каждым абзацем флегматично констатирует неизбежное, вновь и вновь указывая Тэхену на его место - и буквально не может сделать и вдох. Проведя столько времени вдали от дворца, от стен, что были ему ежедневным напоминанием о собственной никчемности, он успел позабыть, что сам себе никогда не принадлежал и принадлежать не будет. Позабыть, что поездка в резиденцию — всего лишь отсрочка, которую ему дали, чтобы перебеситься, присмиреть и — с гордостью, Тэхен, с гордостью — принять свою судьбу. В какой-то момент он вдруг посчитал, что справился, принял, распял себя и разрушил достаточно, чтобы кропотливо выстроить заново в угоду обстоятельствам — а теперь сжавшие грудь тиски и злые слезы на щеках доказывают ему обратное. Он захлебывается ими, судорожно прижимая руки к губам и глуша всхлипы. Он, черт возьми, никогда не будет к этому готов. А теперь. Теперь надевай же свою покорную, кукольную маску — застывшие пустые глаза, на губах обязательно — аккуратная, вежливая улыбка. Спрячь когти и клыки, спрячь неодобрение — и чувства свои спрячь подальше — права на них тебе пока не дано. Спрячь это все от греха подальше. И неси свой крест с гордостью. С гор-дос-тью.

***

В день отъезда Сокджин выглядит очень разбитым, и это в свою очередь аккуратно и методично ломает Тэхена. Они оба обнаруживают, что на самом деле – привязчивые до страшного – как будто и без того Тэхен не был в курсе – и терять друг друга, приобретя совсем недавно, оказывается немного… опустошающе. Слегка подавленным выглядит даже серьезный и неловкий Намджун, которому эти взбалмошные – сокджиновым голосом, пожалуйста – дети тоже сумели забраться куда-то в один из укромных уголков его суровой души. Остается надеяться, что однажды доведется посетить это место вновь. По пути их экипаж, как и в прошлый раз, вынужден сделать две остановки в постоялых дворах, чтобы дать передохнуть как измотавшимся лошадям, так и самим путешественникам. Тэхен не знает, как это связано, но гнетущее чувство утраты накрывает его именно во время первой остановки, когда из окна своей комнаты он долго наблюдает за заваливающимся за крыши маленького городка солнцем и неожиданно сильно ощущает пронзительную тоску. Отчего-то сейчас – тяжелее. И никакие уговоры не помогают взять себя в руки. Чимин всю поездку буквально не отлипает от него, беспокойный. Тэхену, вроде как, привычно, хотя присутствие рядом с ним кого-то неоднозначным, неприятным осадком отдается внутри. Ему отчаянно сильно хочется побыть наедине со своими верными спутниками и – среди них и тоска, и горечь – и жалеть себя хочется тоже. Он знает, что в этом потонет, стоит дать волю мыслям, и потому чувствует безграничную к Чимину благодарность. В дороге они разговаривают мало: либо дремлют, привалившись друг к другу плечами, либо лениво наблюдают за проносящимися по сторонам постепенно теряющими краски деревьями – и оттого на душе только мрачнее. Когда они останавливаются на постоялом дворе во второй раз, на землю обрушивается чудовищный ливень с грозой. Всю ночь Тэхен ворочается в своей постели без сна, вздрагивая от оглушительных раскатов грома. Потом – не выдерживает и, все же сдавшись на волю страхов и чего-то еще, засевшего глубоко между ребрами, уговаривает стражу у своих дверей пустить его спать к Чимину. Тот пускает к себе без лишних слов – как ни в чем не бывало делится одеялом, теплом и спокойствием. Потому что чувствует остро тоже: Что-то грядет. Их утро серое и пасмурное, а воздух, колкий и хрупкий, пронизан зыбкими лучами блеклого солнечного света, едва-едва прорывающегося из-за низко нависших чернеющих туч. Они должны выдвинуться как можно раньше, чтобы к полудню следующего дня, двигаясь в быстром темпе, поспеть во дворец. Таков приказ короля – и кто они такие, чтобы ослушаться. Тэхен, бесконечно зевающий, голодный – потому что кусок в горло от переживаний не лезет – и злой на весь мир, неуклюже вываливается на улицу с Чимином под руку – и на их лохматые головы срываются первые дождевые капли. Омега споро накидывает капюшон на себя и притормозившего друга и терпеливо ждет, пока сонный Тэхен вдоволь надышится сырого утреннего воздуха. Чимин лениво осматривает их экипаж и два ряда конной стражи с боков: их темные плащи, выглядывающие из-под них рукоятки мечей в ножнах и тяжелые кожаные сапоги. Они выглядят угрожающими и отчего-то совсем не создают ощущения защищенности. Тэхен неторопливо скользит взглядом в том же направлении, краем глаза приметив одного из стражей, что стоял в отдалении. У того – смутно знакомый лисий прищур из-под капюшона – или же кажется ему спросонья? Чимин толкает его в бок – дескать, давай, забирайся внутрь. И сам двигается поначалу следом, а потом, на единственную секунду вглядевшись куда-то в толпу закутанной в черное охраны, застывает на месте, растерянно хлопая глазами. – Идешь? – Тэхен флегматично дергает его за рукав, обернувшись, и, не сдержавшись, широко зевает. – О, я… – омега, то и дело косящийся куда-то в сторону, машет головой и подталкивает друга вперед, – Дай мне минуту, – торопливо, сбивчиво бормочет он, делая неловкий шаг в сторону, – Садись-садись. Тэхен пару мгновений вглядывается в глаза напротив, выискивая там что-то, что даст ответ на появившиеся тут же вопросы, но Чимин улыбается – привычно, доверительно – и приходится только вздохнуть, пожав плечами, и послушно забраться внутрь экипажа. Боковым зрением он улавливает, как сквозь гущу людей и копыт омега расторопно пробирается к одному из всадников. Что ж. Что ж. Тэхен обязательно спросит, как только друг вернется, а сейчас он обессиленно плюхается на сиденье, откидываясь на спинку с тяжелым вздохом. Легкий налет никак не желающего выпускать из цепких объятий сна все еще затмевает разум. Внутри отчего-то зашторены оба окошка, и ему требуется добрая пара минут, чтобы проморгаться и дать глазам привыкнуть к полутьме. Тэхен постепенно выравнивает дыхание, уговаривая себя не засыпать хотя бы до возвращения Чимина, и бездумно пялится в потолок. Он мало на что обращает внимание, и поэтому далеко не сразу замечает это. Не сразу замечает сидящего на противоположном сидении человека. Он вздрагивает, подскакивает, испугавшись, и уже готовится голосить о помощи, когда человек одним ловким движением стаскивает с головы глубокий капюшон. Тогда все становится ясно – Тэхен чувствует, что в груди начинает свербеть вдвойне сильней. – Какого… какого черта ты здесь делаешь? – восклицает он громким шепотом, руками намертво вцепившись в полу своего плаща. Чонгук бросает на него короткий, ласковый взгляд, и – немного неуверенно, светло улыбается. – О, это даже немного странно, что ты удивлен, – бросает он негромко, и смешливые искорки поблескивают на дне его глаз, – Говорил же, что остановить меня не так-то просто. Я здесь, чтобы уговорить тебя сбежать. – Ты, наглый, самоуверенный ребенок, думаешь, что мое мнение изменится, если попробовать через неделю-другую? – зло шепчет Тэхен, вмиг растеряв всю сонливость, – Я тоже тебе уже говорил: я не поеду. – Ага, говорил. Поэтому я здесь. Тэхен смотрит на него пристально, усиленно пытаясь понять, насколько же отчаянным и не опасающимся последствий человеком нужно быть, чтобы так непробиваемо идти вперед, несмотря на обстоятельства? Он уже предвещает самый тяжелый в его жизни разговор и самое болезненное, разбивающее на части расставание. Чонгук и правда думает его уговорить? Чонгук совсем не смыслит, что творит? Чонгук настолько сильно… влюблен? Как только эта мысль четко формируется у него в голове, Тэхен вдруг чувствует себя так, словно ему огромным пыльным мешком вдарили по затылку: растерянным, совершенно дезориентированным – и не может, никак не может отделаться от ощущения бесконтрольного счастья, затапливающего нутро. Оно иррациональное, глупое и отчаянное, ему не хочется противиться, потому что – да, он все еще также бестолково и фантастически сильно любит в ответ. Осознание оглушает, придавливает всем своим весом его к сиденью, не давая сдвинуться с места, и только далеко на задворках сознания маячит истошно вопящий об опасности здравый смысл. Нужно собрать его жалкие остатки в кучу, нужно успокоиться, выдохнуть и заново, в сотый – тысячный раз мальчишке объяснить, что – нет. Они все еще ни за что и ни-ког-да. – Только дернись в мою сторону, и я закричу, – хрипит он надрывно, – Я не шучу, Чонгук, не смей. – У меня нож, – альфа склоняет голову к плечу, показательно прокрутив в пальцах маленький тонкий стилет. – И мы оба в курсе, что никогда ты его не используешь. Услышав это, Чонгук несколько бесконечно долгих секунд смотрит в глаза пристально и неотрывно, и после, все же сдаваясь, фыркает и убирает ножик в карман. Глаза его все еще – радостные. – Не пойдешь? – Ты знаешь. Чонгук фыркает вновь и умиротворенно откидывается назад, устраиваясь поудобнее. Он настроен на долгий разговор, понимает Тэхен отстраненно. Разговор, который нужно пресечь на корню. Он только набирает в грудь воздуха для длинного, убедительного монолога, но альфа опережает его: – Знаешь, как я оказался здесь? – и слегка улыбается, увидев, что захватил интерес, – Представляешь, та часть твоего эскорта, что охоча до золота, сразу же согласилась нам подсобить. Другая же спит и видит десятый сон здесь, в погребе. Тэхен, ошарашенный, нелепо хватает ртом воздух, не находясь сразу с ответом. Чонгук, он… он нормальный вообще? Это же фактически – преступление. Тэхен пугается, осознав. – Стой, но там же… там же Чимин! – восклицает он в ужасе. Мгновенно одолевает желание сорваться с места, вырвавшись из тесного нутра экипажа и броситься на поиски друга. – Хэй, да что ты? – подрывается Чонгук, подаваясь вперед, – Его никто и пальцем не тронет! Он сейчас… он с Юнги. – Он… что? – Тэхен растерянно моргает и приказывает себе не забывать дышать. Сознание услужливо подкидывает ему образ до боли знакомых глаз, мелькнувших среди толпы всадников, который он не воспринял всерьез. Ему стоило догадаться. Они же понимали, что что-то не так еще ночью, когда странное предчувствие распирало грудную клетку и отдавалось расползающейся под кожей тревогой. Почему он не догадался сразу и не предотвратил? Теперь к собственным переживаниям добавляется бешеное волнение за друга, которого наверняка точно также сейчас – упорно и осторожно склоняют принять чужую сторону. Поддаться. Какой же он идиот. – С Чимином все будет в порядке, его никто и пальцем не тронет против воли, – оправдывается Чонгук, преданно заглядывая в глаза. Наклоняется, руки заламывает – ведь волнуется не меньше – и с затаенной надеждой смотрит, – Доверься мне хотя бы сейчас… – Да как я, черт возьми, должен довериться, когда ты сваливаешься каждый раз как снег на голову, не оставляя мне ни единого шанса на нормальную жизнь? – Тэхен чувствует сухие теплые пальцы, аккуратно ложащиеся на его собственные, и тут же дергается в сторону, вырывая руки из захвата. Какой бы сильной не была любовь, раз за разом приводившей Чонгука к нему, сейчас она оборачивается против них самих. Они в ней горят, тлеют, растворяются – и никак не выходит ее из себя выкорчевать и пустить пеплом по ветру. Так глубоко засела внутри, что вырывать – только с мясом, и с каждым появлением Чонгука становится только хуже. Любовь в тэхеновом сердце разрастается до таких размеров, что невольно хочется бежать от нее и прятаться – или ее саму запрятать подальше – так, чтобы поутихла наконец и позволила двигаться дальше. Почему Чонгук не понимает, что теперь все катится к чертям? Альфа слушает его внимательно, сохраняя скорбное молчание, а Тэхен, изо всех сил старающийся не повышать голос, вдруг срывается, и голос его набирает громкость. Он говорит-говорит-говорит – местами бессвязно лепечет – и каждое слово – набатом, дамокловым мечом Чонгуку повисает над головой и пронзает до самого сердца. Чонгук ведь – он совсем не хочет доставлять боль. Он совсем не может не возвращаться, зная, что ему есть ради кого. Когда Тэхен выдыхается и затихает, в голове его – полный сумбур, беспорядок и хаос, он вдруг обнаруживает лицо Чонгука непозволительно близко от собственного, а его горячие, большие ладони – на своих щеках. Тэхену ужасно стыдно, он знает, каким жалким, каким отвратительным может выглядеть, но пусть чертов альфа смотрит – не его ли вина в тэхеновых срывах. Он быстро-быстро моргает, силясь избавиться от зыбкого марева застилавших глаза слез, и их обжигающие капли скатываются вниз, оббегают чонгуковы пальцы, и тогда Тэхен приходит в себя и – слышит. Слышит, как надрывно и яростно Чонгук шепчет ему в самые губы: – …ну неужели ты все еще не понимаешь, королевич? Сейчас грянет война, и я, черт возьми, не хочу пройти ее и остаться в живых, чтобы потом меня погубила невозможность с тобой быть, – он прикрывает глаза, вздохнув, а когда открывает вновь – в них тоска плещется настолько беспросветная, что мгновенно сжимается в груди. До боли. До спазмов в горле и потоком льющихся слез, потому что – да, он, дьявол, понимает , – Жизнь без тебя – забвение, которому я не готов поддаться, пока точно знаю, что ты это чувствуешь тоже. Тэхен прикусывает щеку изнутри, силясь сдержать позорный всхлип, старательно сжимает зубы, так, что желваки ходят на скулах – и падает-падает-падает. Он все еще – хрупкий, переломанный мальчишка без шанса на личное счастье, он все еще – разменная монета в делах своего отца, он все еще – позор своей семьи и кукла, с которой играть дозволено только наделенным властью. И он все еще – зверски, совершенно отчаянно хочет от всего этого сбежать и укрыться, обрести наконец кого-то целиком и полностью – своего. – Я такой слабый, Чонгук, – бормочет он сбивчиво и смеживает веки, – Такой слабый… – Тэ. Эй, Тэ, – раздается совсем близко, – Взгляни на меня. Он нехотя медленно поднимает веки – и ресницы у него слипаются от пролившихся слез. Глаза напротив – водоворот теней, океан безнадежности и самое яркое звездное крошево – Тэхен падает-падает-тонет – захлебывается слезами и своей глупой, терпкой любовью, которая подарила ему столько бед. Которая почти лишила его себя и взамен дала возможность быть чем-то настоящим. – Ты самый стойкий человек из всех, кого мне доселе доводилось встречать. Я понемногу с ума схожу каждый раз как только подумаю о том, каким огромным подарком судьбы было встретить именно тебя. Ты сильнее, чем думаешь. Самоотверженный, жертвенный, храбрый мальчик… – Но мне никогда в жизни не хватит храбрости, чтобы вот так – как ты… – Знал бы ты, чего это мне стоило. Я слабее тебя, Тэхен. Слабее. Но запомни кое-что: даже если мне до жути страшно, даже если вся моя выдержка улетучивается – я готов бесконечно притворяться безрассудным храбрецом только чтобы ты чувствовал себя увереннее рядом со мной. Чтобы ты знал, что я всегда смогу тебя защитить, поставив на кон что угодно. Тэхен смотрит на него, загнанно дыша и будучи не в силах вымолвить и слово. То, что Чонгук говорит подобные вещи так запросто, совершенно не стыдясь выставлять себя слабаком, дурным, совершенно погребенным под лавиной своих чувств мальчишкой – это обескураживает и сбивает с ног. Ему все сложнее противиться, когда на каждый его ответ находится свое – убийственное по своей мощи, поразительное в своей простоте опровержение. Каждым словом Чонгук буквально пригвождает его к месту, не оставляя даже шанса на ответный выпад. Тэхену все еще нужно сопротивляться, он все еще – должен, пусть и желание продолжать бороться давным-давно истлело и испарилось. – Я думал о том, почему так, почему я настолько сильно нуждаюсь в том, чтобы ты был рядом, был моим и свободным. Получившим наконец заслуженное счастье, – большие пальцы альфы бережно оглаживают тэхеновы раскрасневшиеся щеки, размазывая соленую влагу. Чонгук смотрит зачарованно в его пустые темные глаза, на искусанные, сухие губы и не может остановить поток слов, сам собой льющийся из него, – Объяснение настолько простое, что даже смешно, – он склоняет голову на бок, и Тэхен неотрывно следит за плавно спадающими на точеное лицо прядями смольных волос. Слишком сложно глядеть в глаза, слишком ясно читается в них упорная надежда на то, что Тэхен – он не выдержит все-таки, – Любовь к тебе… такая естественная. Словно я родился и вырос с этим чувством, и оно всего лишь разрослось и укрепилось во мне с годами. Я не помню времени, когда тебя не любил. Чонгук ловит его взгляд и мягко, открыто улыбается. – Словно мне всегда… всегда суждено было любить именно тебя. Тэхен слушает его, и слезы с новой силой льются из глаз – и он не чувствует ни капли вины за свои молчаливые истерики. Со слезами выходит все – тоска и боль, злость и напряжение, и он трясет головой, задыхаясь, руки прижимает к губам, стараясь сдерживать рвущиеся наружу хрипы, потому что каждым произнесенным словом Чонгук попадает прямо в цель – прямо по его израненному, заходящемуся в бешеном темпе сердцу. Он робко приподнимает голову, разлепляя мокрые ресницы, и стойко – насколько способен встречает прямой чонгуков взгляд открытым своим. У каждого из них доселе была своя собственная жизнь, они родились и выросли в местах совершенно различных, воспитывались так, как принято именно в их семьях, и судьбой им изначально было уготовано разойтись или же так никогда и не встречаться. Они были разными, они жили так, как получалось и как должно было – ровно до момента их встречи, когда все покатилось по наклонной. Когда обоих накрыло и сбило с ног, и никакие устои и правила не смогли защитить от того, что чувствовали они с тех пор совершенно одно и тоже. Тэхен всхлипывает, кусает губы и дышит сбито. И – осознает. Чонгук – не просто влюбленность, не просто альфа, которому довелось попасться на жизненном пути, по которому он всего лишь пробежится, натоптав своими грязными ботинками и оставив пыльный след. Чонгук – это что-то запредельно близкое, от него веет свободой и ветром, и Тэхен к нему безотчетно тянется, углядев во взбалмошном вихрастом мальчишке возможность делать то, что хочется именно ему, а не то, что должен. Это не так страшно, если не вдумываться и закрыть глаза на затапливающие изнутри страхи. Тэхен привык всю жизнь следовать четким инструкциям, делать заранее выверенные кем-то за него шаги, потому что с детства его всегда окружали бесконечные «должен» и никогда – «хочу». И он все еще много чего – должен. Мне нужно ему отказать, думает он, одергивая себя. Слезы подсыхают, оставаясь тонкой пленкой на коже, а пальцы Чонгука на щеках все еще кажутся бесконечно правильными и обжигающими. – Пойдем с нами, Тэ, – шепчет Чонгук умоляюще. От тона его голоса под смеженными веками белыми всполохами отдает, а в животе тугой узел скручивается. Каждая из его безумных затей заранее обречена на провал. И я могу ему отказать. – Подумай о том, что это шанс и для Чимина получить то, что он заслуживает. И я откажу. – Не лишай его права быть счастливым, – роняет Чонгук – и это подло, давить на любовь к Чимину. Это жестоко, Чонгук, жестоко. Прямо сейчас. – Решать тебе, – произнеся это, альфа вдруг отстраняется, и без его рук мгновенно становится пусто и – холодно. Чонгук смотрит на него с противоположного сиденья глухо, пристально. Беспросветно. Я… – Скажи, что согласен, Тэ. Тэхен откидывается на спинку сиденья, руками закрывая лицо. Он ненавидит – всей своей душой ненавидит себя за то, что сейчас собирается сказать. И в груди у него печет так сильно, что впору кричать от боли. Собственный шепот кажется оглушающим. – Да, – произносит он едва слышно, – Черт возьми – да. Я уеду. С тобой.

***

Когда закатное солнце раскрашивает комнату широкими мазками, когда духота в воздухе понемногу улетучивается, когда в комнате становится так невыносимо жарко, что приходится подняться с постели, чтобы открыть окно – Чонгук ловит его за запястье своими большими ладонями так бережно, что перехватывает дыхание. Когда Тэхен стоит, голыми ногами утопая в длинном ворсе ковра и неловко поправляя на себе белую рубашку явно с чужого плеча, он прижимается спиной к Чонгуку, позволяя тому сцепить руки у себя на животе – солнце в широком окне перед ними лениво заваливается за горизонт. Облака пестрые, пористые – растекаются по небу и похожи на комки ваты, на которые кто-то неуклюжий пролил золотой и розовой краски. Когда они стоят бесконечно долго, позволяя сквозняку кусать за пятки, и плавно покачиваются из стороны в сторону, когда Чонгук устраивает подбородок у Тэхена на плече и глубоко вдыхает запах его волос, Тэхен вдруг отчетливо осознает. Что любовь – это не тоска и горечь. Что это трепет и тепло. Чувство защищенности и полное отсутствие уверенности в завтрашнем дне. Сумасшествие во взгляде просто от того, что наконец дорвались друг до друга. Что любовь – это запах солнца и пряностей, ветра и звезд. Что любовь – это Чонгук. Чонгук, крепко и бережно держащий его в объятиях и негромко роняющий вдруг: – Если хочешь честно, то я знал, что так будет. Тот только фыркает в ответ и щекой прижимается к его лохматой макушке. – Наконец-то твое сердце принадлежит мне, – и голос у Чонгука низкий, завораживающий. Тебе, думает Тэхен умиротворенно и позволяет широкой, ласковой улыбке расползтись у него на лице. Береги его.

***

Никто не может сказать, что ждет нас в итоге. Тогда… почему бы нам не попробовать переписать предначертанное звездами?