Груз

      Ночью Зимний пугает Сэма до жути. Именно Зимний, а не Барнс: с Барнсом они, обсудив планы на завтра, прощаются на ночь, затем Сэм идёт в душ, моется, вытирается, ложится спать... ...и просыпается от чего-то неощутимого: то ли чужого дыхания, то ли звука шагов, то ли ветерка из приоткрывшейся двери - чего-то, что не услышать ушами, не ощутить явно, как предчувствие, лежащее на сердце: оно есть, но его нет.       В следующую минуту, как только Уилсон делает первое движение - его хватают за горло и держат. Рука теплая, но в ней чувствуется сталь оружия, привыкшего убивать. Как только Сэм пытается отбрыкиваться, всё ещё лёжа в неудобной позе на кровати, пальцы сжимаются на горле жёстче, заставляя задыхаться, и Сокол думает, что, наверное, если удастся выжить, завтра будут синяки. Но как только замирает - пальцы чуть расслабляются, давая передышку, и Сэм понимает, что его совсем не собираются убивать.       - Кто это? - спрашивает он хрипловато, не двигаясь, и пальцы тоже не двигаются. Ждут. Ночной гость тоже молчит, не отвечая, и Сэм пытается сообразить, вычислить: ночной гость, молчаливый, сильный, стальная хватка... О, да, хватку этих пальцев на горле Сэм определенно уже ощущал однажды...       - Джеймс? - спрашивает он негромко, но пальцы не двигаются, и Уилсон предполагает кое-что похуже. - Зимний?       Пальцы слегка разжимаются, и Сэм понимает, что дал правильный ответ и ему таким образом отвечают: да, Зимний.       - Ну... надеюсь, что это ты, а не кто-нибудь незнакомый, кто меня прирежет до утра, - бурчит Сэм в темноту, показывая, что без слов ему понимать трудно. Хотя в том, что посетителя опознал правильно, он теперь уверен. - Чего пришел-то?       Пальцы безмолвствуют, и Уилсон медленно протягивает руку: коснуться, понять... Как только пальцы касаются кожаной нашлёпки там, где, по прикидкам Сокола, должно быть левое плечо, пальцы исчезают, чтобы отбить его руку.       - Эй, спокойно, Белоснежка! - успокаивающе говорит Сэм, но руку опускает. Вспоминает старое психологическое правило - они в группе называли его "открытое окно" - и произносит всё так же успокаивающе прежде, чем отодвинуться к стене:       - Что, кошмары снятся? Устраивайся поудобнее, а то слетишь ещё с кровати. Я посторожу твои сны.       Ещё минуту в комнате царит тишина, а пальцы возвращаются на горло, держа, а не сжимая, и Сэм думает, что Зимний Солдат просто не уверен в том, зачем вообще он пришел сюда. Затем рядом слышится шорох, похоже, Зимний всё же принял предложение, и Сэм, насколько может, плавно и бережно накрывает гостя одеялом: в Ваканде ночи холодные, а он спит с открытым окном.       Хотя в эту ночь он не спит: стоит только прикрыть глаза, задремать, как тело ощущает на горле чужие пальцы, дергается, вздрагивает от этой угрозы, пальцы на резкое движение тут же сжимаются, и Уилсон снова просыпается.       В последний раз, когда он открывает глаза от сжимающихся на горле пальцев, в комнате уже около пяти часов утра, достаточно светло, и Сэм скашивает взгляд на раскрытые глаза Зимнего: у него они почему-то больше и выразительней, чем у Барнса, то ли потому, что Агент куда молчаливее, а значит, привык выражать чувства взглядом - точнее, зачатки чувств, которые ему оставили, - то ли потому, что Джеймс привык прикрывать горечь во взгляде длинными ресницами.       Взгляд у Зимнего настороженный - и сонный.       - Спи-спи, - миролюбиво бормочет Сэм и снова закрывает глаза, показывая, что тоже спит. Дыхание рядом снова замедляется, стабилизируется.       А всё-таки дыхание у Зимнего Солдата тёплое, думает Сокол сквозь дрёму, хоть он и Зимний...       В следующий раз его будит тихое оханье и не менее тихий голос:       - Чёрт, я опять...       - Привет, Джеймс, - Уилсон с трудом открывает глаза: веки тяжелы настолько, будто в них насыпан килограмм песка, но Сэм знает: надо вставать. А то позволишь себе поваляться, потом засыпаешь снова, и, встаёшь только вечером - и это называется нарушением биологического режима. - Выспался?       - Не особо, - Барнс усаживается, проводит ладонью по своим волосам, смотрит скованно на Уилсона. - Это было не намеренно...       - Так, Белоснежка, ночь поспал - и хватит! Кыш с моей кровати! - Сэм чуть поворачивается, двигает ногами, упирается ими в поясницу Баки - и через долю секунды тот оказывается на полу, глупо и мило хлопая этими своими длинными ресничками. - Сейчас летишь мухой в душ и там просыпаешься, солдат! Выполнять! - велит Сэм уверенно, но без злости, и в глазах Барнса сперва мелькает растерянность, потом он кивает и поднимается. Уилсон садится на постели, как только за гостем закрывается дверь, нагой, чёрный, и идёт выполнять свои же распоряжения.       Уже стоя под прохладными струями, он думает невесело, что Баки и впрямь не выспался, раз позволил так легко скинуть себя с постели: с его навыками предугадать движения Сэма было раз плюнуть.       Либо посчитал это искуплением за ночь без сна для Сокола.       А ещё Уилсон думает о Зимнем Солдате, когда разминается, отжимается, нагибается и подпрыгивает на тренировочной площадке. Раньше, когда он был свободен от присмотра за живым Зимним... простите, Джеймсом Барнсом, Сокол работал тут с Окойе и девочками чуть позже по утрам: учился у них новым приёмам, учил их сам тому, что выучил в ВВС, потому что военный пилот - ну, пусть не пилот, - обязан не только уметь летать.       Ночному визиту Зимнего Уилсон почему-то совсем не удивлен: он не может забыть "шлифовку оружия": пытки удовольствием, дружбой, враждой, любовью, сексом, страстью, желаниями, едой, водой, туалетом, железом и пламенем... Он может только удивляться тому, как люди из созданного Господом человеческого разума, великого, непостижимого, научились выделять то, что им нужно, создали целенаправленно вторую личность и не ошиблись, не уничтожили, но отделили так, как им было надо...       Руки сжимаются на турнике сильнее от этих мыслей, и, как отзвук этой силы, Сэм слышит шорох песка. Он оборачивается - и не удивляется, видя Барнса. Тот уселся на корточки и наблюдает за Соколом. Вроде бесстрастно, но в глазах - горечь и тоска, Сэм уже научился их различать в мечтательности и внешней меланхоличности светлых глаз.       Он спрыгивает на песок и шагает к Барнсу, мельком зацепляя взглядом кожаную заклепку, нацепленную на левое "голое" плечо. Не дурак, тут бы любой понял.       - Что стоим, валяем дурака, солдат? - бросает он максимально сердито, и Барнс вздрагивает - сперва удивленно, потом затравленно. - Расслабляться пришел? Снимай к чёрту футболку!       - За... - начинает Джеймс, но Сэм подходит ещё на метр.       - Слышал меня? Снять футболку, и живо!       Сочувствие, доброжелательность - это то, что он использует... использовал по отношению к "группам поддержки" в центре ветеранов, здесь его сочувствие и доброжелательность могут быть восприняты, как жалость. А Сокол думает, что Баки нужно искупление, а не жалость: ему приходилось работать с теми, у кого в глазах стояло чувство вины. Не такое пудовое, как у Барнса, и не настолько обоснованное, но...       Джеймс сдирает с себя футболку одной рукой довольно ловко, правда, она издаёт короткий сухой треск, но нигде в поле зрения разрывов нет: должно быть, порвалась где-нибудь под мышкой. Правда, футболка сейчас не важна. Важно другое - чтобы Баки исполнял команды Сэма, сейчас Сокол просто пытается помочь... пусть даже Барнс наверняка уверен, что это - просто месть "надзирателя" за бессонную ночь.       - Снял? Отлично! Упал, отжался. Вопросы есть?       - Но я же... - в глазах Баки удивление, растерянность... немного - страх, и Сэм заставляет себя продолжать держать голос жёстким, резким, требовательным, пусть и не злым.       - Отговорки не принимаются, сержант Барнс! Пока у тебя остался хоть один палец, ты не импотент, так что приступай! Или мне тебя вкопать мордой в песочек для начала?       Из глаз Барнса уходят горечь и тоска, Сокол видит, как что-то оживает в них. Джеймс чуть улыбается.       - Никак нет, капитан Птичка! - усмехается он, и Сэм фыркает, занося ногу для пинка. - Я уже начал!       - Бегом! - рявкает Сэм, щедро отвешивает пинка по Барнсовской заднице, сдерживает ногу в миллиметре от цели, так что пинок получается лёгким, как дуновение пёрышка, наблюдает первую попытку отжиманий Барнса на одной правой руке, удовлетворенно кивает и разворачивается. Он думает, что Баки не хотел бы, чтобы Сокол наблюдал за ним весь процесс, скорее всего, это было бы для него унижением. Да Соколу и самому есть, чем заняться: он продолжает тренировку сам с собой, и, когда кувыркается и перекатывается, замечает, что отжимания Баки всё же удаются. На правой руке.       Результатом Сэм доволен, а вот собой - нет. Сколько бы это ни было раз, сколько бы ни надо было рявкнуть, дать пинка морального и физического, швырнуть отчаявшегося человека вперед, чтоб он пошёл, побежал, хоть двинулся навстречу ещё одному шансу своей жизни - Уилсону приходится заставлять себя, переламывать, чтобы рявкнуть, силой подтолкнуть чужую волю, чужое желание, и ещё долго потом в горле стоит мерзостный вкус, будто он выпил нефти. Какова нефть на вкус, Уилсон, конечно, не знает. Но то, что этот вкус мерзок - чувствует отлично.       - Сейчас... разомнусь... и вкатаю тебя... в песочек... за оскорбление пинком... моей задницы... - выдыхает Баки, то ли почувствовав настроение Уилсона, то ли просто договариваясь о спарринге, и Сокол хмыкает. Мерзостное ощущение отступает, теперь уже он присаживается на корточки, наблюдая за отжимающимся подопечным.       - Жду - не дождусь, Белоснежка! - ухмыляется он - и держит ухмылку, пока глаза сами видят то, что им не положено. Сыворотка суперсолдата и впрямь позволяет быстро заращивать раны, но есть те, которые не зарастить никогда. Физически их не всегда видно, например, на бледнокожей лопатке не осталось следа от сигареты, которой его прижигал один из палачей в первые дни, не осталось и на запястьях следов от проволоки, которой его связывали чуть позже, когда насиловали вчетвером, добиваясь смирения. Но вот почти не видная тонкая полоса шрама вдоль позвоночника - это его резали ножом, пока вживляли какой-то там чип в первые года "шлифовки", а вон то пятно неправильной формы на шее...       Сэм зажмуривается и беззвучно сглатывает. Он может не смотреть, но он не может не видеть. Отчёты они смотрели вместе с Роджерсом, только Стив не выдержал уже на пятом месяце, а вот Сэм дошел до конца, просмотрев диски со всеми семью годами экспериментов над Барнсом, выдавливания из него человека, перекодирования, шлифовки... Прижигание, разрезание, ложь, надежда, препараты, переломы, избиения, приказы... Сэм знает всё, что проводилось над телом и душой Джеймса Барнса, поэтому позволяет себе закрывать глаза: из мысленной памяти это всё равно никуда не уйдет. Разве что самого Сокола вдруг обнулят...       - Пернатый?       Уилсон вздрагивает от прикосновения к плечу, открывает глаза и поднимается, глядя на вспотевшего Джеймса. Светлые глаза наполняет беспокойство, но стоит Уилсону подняться, как глаза прячутся за длинными ресницами.       Когда ресницы снова взлетают, там нет и следа беспокойства - только легкая грусть и такое же лёгкое лукавство.       - Приготовься, птичка, я сейчас тебя укопаю!       - Или я накормлю тебя песком! - откликается бодро Уилсон, демонстративно разминая плечи. - Готов?