Груз

      Когда Сэм возвращается, чистый, но по-прежнему напряженный Баки уже лежит на постели, обнажённый по пояс, и косится на Уилсона, как только слышит щелчок двери. От этого взгляда Сэм на миг останавливается, захваченный болью, болью за Баки и болью от взгляда Баки - тот смотрит так, будто ждёт от него удара.       - Я масло принес, - Соколу кажется, что он едва шевелит губами, и он показывает масло в качестве объяснения. Душа горит от желания пойти и набить морду Стивену Роджерсу, а потом напиться в хлам. Можно наоборот.       Баки кивает и отворачивается, снова укладывает голову на руку.       - Руки по швам, мордашку так, чтоб шея прямая была, - командует Уилсон, стараясь делать это как можно менее резко, но Баки все равно вздрагивает, и Сэма снова пронзает боль.       Наверное, тогда он и понимает, что и в самом деле напьется сегодня. Не пообещает себе, а напьется.       Но это будет потом.       Сэм проходит, моет руки, встряхивает. Вытирает руки, выходит, усаживается на задницу Барнса, чуть подпрыгивает.       - Хм... Мягонько, - с дурацкой улыбкой изрекает он, потому что надо бодрить и взбадривать, не оставлять одного и не молчать.       - Намек, что я разъелся? - фыркает Барнс, и Сэм мычит что-то, похожее на "О, если бы!" и льёт масло на ладони, а потом делает первое движение по широкой спине суперсолдата.       Баки под движениями мягчеет, пусть и не сразу, а потом и вовсе растекается, и Уилсон улыбается - на этот раз почти искренне.       - Вот сейчас ты похож на большую белую мягкую оладушку, - замечает он, "замешивая" эту самую оладушку. Баки хмыкает почти сонно:       - Пользуешься тем, что я мягкий, добрый и пушистый и просто не найду сил ответить тебе тем же.       - Точно. Вот сижу и пользуюсь, - движения его ладоней становятся лёгкими, невесомыми, завершая массаж, затем Сэм почти нежно отводит волосы с шеи Барнса, замечая, что тот уже не каменеет, вздыхает беззвучно и с облегчением. - Если хочешь, поспи, добрый и пушистый, - он плавно запускает пальцы в волосы любимого человека - действительно любимого, со всеми его закидонами и двумя личностями, - слегка массирует, надавливает, почесывает - и тревога почти совсем исчезает, когда Джеймс сонным голосом сообщает:       - Сейчас замурчу...       - Мурчи, - с улыбкой соглашается Сэм, хотя на язык просится совсем другое. Но он думает, что сейчас сообщение "Я люблю тебя, мурчалка!" может вызвать у Баки снова чувство тревоги и напряжение, поэтому старательно мысленно затыкает себе рот.       Через пару минут Баки уже вовсю спит, даже слегка посапывает - умилительно, как младенец, и Уилсон старается подняться с него максимально легко, стать пёрышком, птичкой, пушинкой, чтобы не разбудить. Затем вертит в руках массажное масло на соке роз, зачем-то нюхает, ставит на подоконник и тихонько выходит из комнаты.       Некоторое время Сэм ищет, чем напиться, потом просит одного из поваров - тот притаскивает бутылку рома, обычно идущую в приготовление разной кулинарии, и Сэм, открыв окна, выскальзывает на карниз на стене: он достаточно широк, и упасть Сокол не боится, а лететь сейчас до своего привычного убежища в лапах Баст слишком далеко. Тем более, место, где он сидит, находится недалеко от их комнат.       Сэм смотрит на зеленую Ваканду, на шумящий неподалёку океан, на погружающееся красными лучами в воды солнце, и думает... И не думает. Мысли мечутся в голове, как маленькие рыбки, а он не может ухватить за хвост ни одну из них. Выяснить, чем Роджерс так обидел Баки? Слова не так важны. Узнать, не... не насиловал ли он собственного лучшего друга? Господи, какой бред приходит в голову... Покинуть Ваканду? Только вместе с Джеймсом. Соединить две личности? Восстановить доверие?       Мысли кружатся, сменяя одна другую, и Сокол трёт лоб, не понимая, что с этим делать. Потом смотрит на бутылку в руках, на природу под собой, на красные наряды Дора Милаж, стоящих внизу. Вспоминает взгляд Баки - болезненный, напряженный, растерянный... Испуганный.       Возвращаться не хочется, но если он сделает ещё пару глотков - может слететь с этого карниза и без крыльев.       Уилсон вздыхает, перешагивает с карниза в коридоры. Всё же делает ещё пару глотков, завинчивает крышку и выбрасывает почти пустую - в ней и оставалось-то меньше половины - бутылку в мусорную корзинку. И ещё думает, что пить вот так, сидя на карнизе и прямо из бутылки - это, скорее, достойно "страшных русских" - Романовой и Зимнего. А потом оборачивается - и видит...       Этот красивый молодой человек без рубашки, так изящно (соблазнительно?) опирающийся согнутой правой рукой о стенку - Баки? Зимний? Сэм всматривается в тёмные - не по цвету, по настроению - выразительные глаза, скользит взглядом по нашлёпке на плече, по бледной со шрамами коже, снова поднимает взгляд на выразительные глаза и понимает, что настороженность и страх из них ушли, и на мгновение его накрывает облегчением.       А затем как-то слишком быстро, едва ли не мгновенно, Барнс оказывается рядом, вплотную, кладет руку ему на грудь, замирает... Втягивает ноздрями воздух у самых губ Уилсона, снова замирает, губы его дергаются.       - Зим...ний? - осторожно предполагает Уилсон по молчаливости и выразительности. Его собеседник снова принюхивается и почти безэмоционально констатирует:       - Ты пил.       - Да, - признает Сэм, и его толкают по направлению к его же комнате. Толкают жёстко, резко - похоже, Зимний расстроен.       Сокол думает, чем бы оправдать своё пьянство - надо полагать, в глазах Солдата опустившийся до пьянства человек - по крайней мере, по сравнению с самим Солдатом, пережившим всё и не употребляющем спиртное - кажется жалким, - но говорить Сэму не приходится: в комнате его так же жестко толкают к стене, захлопывают дверь и притискивают, вминают в твёрдую поверхность, а затем целуют так же резко, жёстко и яростно, как до этих пор толкали к стене. Сэм пытается отвечать - губами, руками, телом - но от него мало что зависит: его целуют, раздевают и поворачивают прежде, чем он вообще соображает, что вообще происходит. Рука Зимнего хоть и одна, но он ею прекрасно справляется. Почти вжимаясь лицом в стенку, Уилсон прикрывает глаза, послушно поддаваясь. Что сказать... У всех троих неудачный день: у Баки, у Зимнего и у Сокола, и надо это как-то пережить.       Растягивает его Солдат ровно настолько, чтобы не порвать - похоже, сказывается всё же нетерпение, а не злость, по крайней мере, Сэм надеется на это, - входит по слюне, впрочем, выпитый алкоголь сглаживает болезненные ощущения. Сэм старается, как может, улавливая движения, желания, дыхание, подается навстречу жадным губам, рукам и члену. Сам он не возбужден, но изнасилованием он бы это не назвал: просто Зимний скучал и расстроен, просто у всех них был тяжелый день, просто помощь любимому человеку - в данной ситуации, единственная, которую он может оказать. Будь всё по-другому - медленнее, нежнее, - результат был бы другим.       Солдат кончает в него, и Сэм берет его правую руку, тянет на себя, чувствуя, как становится сперва горячо внутри, потом липко между ног, прижимает живую руку Зимнего к своей груди, точнее, боку, поглаживает своими ладонями чужие пальцы.       - Ты как? - спрашивает он, чуть поворачивая голову. Зимний утыкается ему лицом между лопаток, крепче обнимает единственной рукой за талию. Выходит и остаётся так стоять. - Так... Пошли-ка в душ, будем тебя мыть и общаться. Да?       Солдат кивает - этот жест Сэм скорее вычисляет по двинувшимся по спине волосам и сместившемуся дыханию, чем видит. Он оборачивается, делает первый шаг - боль тупая, терпеть можно. Впрочем, самое невыносимое в том, что вынести можно всё.       Они раздеваются полностью, скидывая оставшиеся на лодыжках штаны, обувь, но в душе разговора не получается: Солдат оглядывает тело любовника, время от времени проверяет, касается, намыливает - удивительно нежно для солдата. Заботится по-своему, хотя Сэм говорит ему, что всё в порядке.       Разговаривают они, уже лёжа в обнимку на кровати: одеваться не хочется, и Уилсон считает, что расслабляющая поза вполне подойдет.       - Ты что, как с цепи сорвался? Скучал? - Уилсон перебирает волнистые пряди, скользит пальцами по коже головы Джеймса, замечая, как тот жмурится от удовольствия и трётся головой о его руку. Но когда повисает тишина, Солдат всё же открывает глаза и задумывается. Отвечает неуверенно:       - Скучал, - потом, подумав ещё, исправляется:       - Боялся.       - Чего? - рука Сокола перебирает тёмные пряди - и замирает, когда Зимний выдает ответ, даже два:       - Стивен Роджерс сказал, что защитит Баки от всех, - и, после паузы:       - Ты пил.       - Да, я пил. Тяжелый выдался денек, - соглашается Сэм чуть виновато.       - Почему?       - Я боялся, - Уилсон улыбается, поневоле сравнивая их ответы.       - Чего?       Вопросы Зимний задает так же, как занимается сексом: резко, жёстко и быстро, и Сэм думает, что надо научить его, показать, что бывает и по-другому.       - Того, каким стал Баки после разговора со Стивом. Мне... Твой... Ваш... - Сэм запинается, не зная, как сказать, потом снова пытается:       - Меня испугал взгляд Баки. Такой... - он снова спотыкается, потом вздыхает, поняв, что Солдату он описать ничего не сможет. Поворачивается, обнимает Зимнего и утыкается носом ему в макушку. - Как будто я теряю его... тебя.       - Его или меня? - тон Солдата всё так же резок и жесток, но пальцы - другие, они поглаживают Сэма по голове, по щекам, по лопаткам, по спине...       - Мне нужны вы оба. Ты и Баки. Лучше, конечно, ещё и вместе, но можно любыми, лишь бы живыми, - он отвечает прикосновениями на прикосновения, поцелуями на поцелуи. В паузе между поцелуями спрашивает:       - Хочу спросить: что всё-таки такого страшного сказал Роджерс?       - Что защитит Баки от всего мира, ото всех, даже от тебя и от Зимнего Солдата, потому что Баки - лучший друг Стивена Роджерса, - четко отвечает Зимний, но пальцы снова начинают дрожать. Сэм притягивает его вплотную, поглаживает, мягко уточняет:       - Почему это страшно?       - Стивен Роджерс - чужой мне, - Зимний ищет слова медленно, и над каждой фразой зависает подолгу, силясь передать слова точно, кратко и чётко. - Раз он собрался защищать Баки от меня - он может меня убить. Он опасен.       - А почему тогда так растерялся и испугался Баки? - спрашивает Сэм, продолжая мягко поглаживать любимого и чувствуя, как постепенно уходит дрожь. Солдат снова задумывается, но Сокол понимает, что Зимний может и не передать словами суть... Или просто не уловить её. Он и так старается...       - Он тебя любит. Он не хочет, чтоб Стив Роджерс защищал его от тебя. И он не хочет Роджерса, - Зимний пожимает плечом, будто всё сказанное не имеет для него никакой эмоциональной окраски. Потом внимательно смотрит в глаза Сэму. - А ты? Тоже будешь защищать Баки от меня?       - Я люблю Джеймса Барнса. Джеймс Барнс - это вы оба. Двое. Два в одном, - Сокол мягко целует Солдата, и Зимний ощутимо расслабляется. Проводит ладонью по его телу, спрашивает - скорее, хмуро, чем осторожно:       - Было сильно неприятно?       Уилсон как-то сразу понимает, о чем спрашивает Зимний, проводит пальцем по щеке любовника.       - Не было неприятно. Но хотелось бы научить тебя по-другому...       Солдат кивает и пальцами касается черных сосков - изучая, лаская, экспериментируя.       - Я готов учиться.