В спальнях окон нет

***

      - Зачем мы здесь? – спросил Харзза, когда они остались вдвоем. Девы выделили им отдельную хижину, где было прохладно, тенисто и приятно пахло сухими травами.       Жили островитянки просто и основательно. Их хижины стояли двумя кругами, защищенные от прочего острова полосой очищенной от джунглей земли и небольшим рвом. Были ли там колья на дне, Харзза не понял, но вот какая-то хищная рыба точно водилась. Девы с усмешками посоветовали через ров проходить быстро и на тонких мостках не задерживаться.       Внутри поселка все занимались своими делами – мелькали головы стражниц на сторожевой башне, кто-то носил воду в крупных кувшинах, уперев их в плечо, кто-то следил за детьми. Ничего экстраординарного, даже запахи были те же: омежьи – сладковатые и нежные, альфьи – тревожные и резкие.       Обычное поселение, ничем не отличающееся от таких же, но мужских. Разве что одевались тут… никак. У местных были в ходу различные бусы, трещетки, костяные и деревянные украшения, но одежды они не носили. Грудь им прикрывали бесчисленные полосы бус, в волосах виднелись множество косичек и украшений, от перьев до черепов мелких животных, на талию многие цепляли пояса с оружием или хозяйственными мелкими корзинками.       И все.       Харзза пытался отводить взгляд от округлых рельефных бедер, крепких и не очень грудей, от излишне подчеркнутой промежности. Некоторые из девушек выделялись тем, что имели ярко-красный окрас… всего. Волос на голове, ногах, в паху. Это притягивало внимание.       Заметив его взгляд на одну такую «красную» Беловолосая хмыкнула и пояснила:       - Они в поре и готовы к бою за партнершу.       - Это же омеги, - удивился Харзза, уловив дразнящий сладкий запах.       - У нас не так много альф, за каждую омеги борются и заранее красуются перед ними, выделяясь яркой краской. Кто хочет, конечно.       Мимо них проскочила совершенно точно омега, но ее волосы были припорошены пеплом, и вся она даже ссутулилась, стараясь стать как можно незаметнее.       - Это вдова, - кивнула на нее Беловолосая, - она не хочет новую альфу, она скорбит по любимой. Ее задрал Морской Ужас.       - О нем мне говорила Брианта, - вступил в разговор молчащий до этого Отто. – Просила… посмотреть.       Беловолосая смерила их оценивающим взглядом:       - Если это ваша плата за наше гостеприимство… не могу вам мешать самоубиться. Но лучше бы вам в это не лезть.       Они остановились у хижины, Беловолосой навстречу шагнула сморщенная, сгорбленная старуха – едва достававшая им до поясов. Но сила в этой старой женщине чувствовалась.       Она ткнула крючковатым пальцем в Солнышко и велела неожиданно мелодичным голосом:       - Ты, проходи да сандалии свои снимай.       Отто взглядом приказал брату подчиниться и тот, помявшись, скрылся в хижине.       - Старейшая поможет ему, - тихо сказала Беловолосая, глянув серьезно. – Или я ничего не знаю о силе ведающих.       Им показали общий стол, где можно было утащить фрукты и воду для питья. Тенистую тихую заводь, чтобы ополоснуться. Проводили до выделенной для ночлега хижины и посоветовали после заката ее не покидать – если не хотят невольно поучаствовать в боях омег.       Харзза не хотел: эти женщины дикого вида его откровенно смущали, и он не знал, чего в том смущении было больше – страха перед неизвестным, или желания неизвестное попробовать.       Потому, как только они остались в хижине вдвоем, Харзза приступил к расспросам, пряча за ними стратегическое наступление.       Отто сделал вид, что покушение на свои тылы не заметил, и устроившись в объятиях мужа, начал ему объяснять:       - Мне нужно Солнышко привезти на Север соображающим и желательно, не беременным от Коршуна или еще кого из свободных морфов. Уж прости, дорогой, но к вашей породе у меня большие вопросы по части детей…       - Мы детей любим, - тихонько шепнул Харзза в потеплевшее розовое ухо. Пока Отто говорил, морф затащил его к себе на колени, и сейчас мягко прослеживал пальцами узоры своей метки на предплечьях омеги. Тот не возражал, но говорить продолжал и лицо его было серьезно:       - Любите. Но как-то двояко. То чихнуть рядом с вами нельзя, чтобы не залететь кем-то хвостатым, то три года плодов любви не дождешься, как ни поливай. Потому мне проще перестраховаться – и решить вопрос нетривиально.       - У них тоже альфы есть, как-то же они размножаются, - заметил Харзза очевидное.       - Да, но кто не хочет – тот остается верен себе или своим принципам, как их вдовы. И заметь, никто на них с осеменителем наголо не кидается.       - Как все же это у них происходит, ммм?       Отто поежился, не замечать легких касаний и теплого дыхания у шеи стало трудно – по коже забродили мурашки и неудовлетворенное желание подняло голову… и кое-что еще. Морф заметил реакцию и удовлетворенно хмыкнул, тут же запустив руки под рубашку мужа, оцарапав когтем сосок.       Отто нервно выдохнул, когда один из пальцев мужа проник в пупок – и запомнил же! – и ритмично двинулся там, посылая искры возбуждения в промежность.       - Нам… не время, - нашел в себе силы выдохнуть омега, запрокидывая голову на плечо альфы. Он противоречил сам себе, запуская руки в косички мужа, обводя пальцами сухие губы и чувствуя, как тот прихватывает их – горячим, влажным ртом.       - Нам как раз вовремя. А дела подождут.       И они замолчали, только шумно дыша – слова не нужны, когда говорит тело. Отто отдался на волю этим рукам – островатым прикосновениям когтей, тянущим ласкам, горячему дыханию на шее, зубам, что прихватили ухо.       Отто закрывал глаза и выдыхал, когда Харзза проникал в него пальцами, раскинулся у него на коленях, давая право делать все, что тому захочется.       А тому хотелось всего и сразу, он вдруг заторопился, будто боясь, что невыносимый омега сейчас соскочит с него и умчится вершить свои таинственные дела – и оставит альфу умирать от перевозбуждения.       Потому морф рыкнул, стащил омежьи штаны до щиколоток, оставив их болтаться и мешать. А потом подхватил мужа под коленки и прижал к себе спиной – чтобы точно не убежал. Омега лишь одобрительно застонал, раскрываясь шире – запахло его смазкой одуряющее сильно. И оба мучительно выдохнули, когда наконец-то стали одним – как это было горячо и сладко, как одуряюще хорошо!       Реальность оказалась… быстрее. Отто кончил, едва Харзза двинулся в нем, а морф недолго задержался на грани – сказались воздержание и еще не отпустившие последствия морской болезни.       В ушах звенело и оба еще долго приходили в себя – невероятно резко и остро свалилась на них разрядка, дезориентировала и всполошила пульс.       - Как юнец, - выдохнул Отто. – Старею.       Харзза лишь дернул бровью, мол, что уж тогда обо мне говорить. Он расслабленно, но еще не сыто гладил мужа по бедру, устроив его голову у себя на плече – вдыхал вкусный жаркий запах и пробовал на вкус влажную кожу. Время остановилось и хотелось так остаться…       Отто еще полежал, а потом сморщился – сперма подсыхала на его животе, неприятно стянуло кожу. С духоты хотелось в прохладу.       Все же они собрались и вышли из хижины – до заката. Сходили обмыться к заводи, поели, понаблюдали за приготовлениями к боям.       На утоптанном плацу чертили круг, в центре выстраивали огромный костер – взметнется до звезд, когда зажгут.       Девушки возбужденно переговаривались, разминались, кто-то спорил, кто-то уже пробовал драться – еще шуточно, но непримиримо. Лихорадочное предвкушение мешалось с яркими ароматами южной ночи, волновало кровь.       Барабанщицы примеривались к огромным гулким устройствам – их рокот разнесется над всем островом.       - Вам лучше уйти в хижину, чужаки! – окликнула их одна из «красных». Смотрела она воинственно и глаза ее лихорадочно блестели.       «Что-то пьют,» - решил Харзза, увлекая замешкавшегося Отто за собой. Омега вывернулся, и пока муж его тащил, не отрывал взгляда от площадки, где все чаще раздавался звук барабана.       - Давай посмотрим, а? – он попросил, не задумываясь, спонтанно.       Альфа от удивления аж притормозил, но потом тряхнул головой и удвоил усилия по транспортировке упирающегося мужа к хижине. Тот извивался, совсем невменяемый и все просил: «Ну давай посмотрим, ну что тебе стоит?!»       А барабаны все разогревались и рокотали в густеющей ночи.       У Отто этот звук отдавался стаккато в ушах, ухал в желудке, даже пульс подстроился и от него ритмично закладывало уши. Мир окрасило красным, горячим и пульсирующим – как кровь, что льется из поверженного тела врага, как солнце, что тонет в море перед бурей.       Отто ошалело помотал головой и привалился к мужу, перестав вырваться – он уже отвоевал свое, ему бойня детей ни к чему. У него уже есть альфа. Вот только почему-то он какой-то заторможенный, будто и не выбирал себе именно его – Отто, самого сильного омегу!       И Отто игриво повел бедрами, ритмично толкнулся ближе – в такт с рокотом барабанов – и прошептал:       - Мы и в окно все увидим.       Окошки были горизонтальные и узкие, закрытые частоколом сухих листьев от москитов, этакая длинная щель вдоль стены – чтобы хорошо проникала ночная прохлада, с козырьком.       Отто приник глазом к щели, провокационно изогнувшись.       Там, в отблесках костра уже началась пляска страсти. Сильные, загорелые тела, стучащие бусы на руках и ногах, летящие вслед нарядно украшенные волосы – и все под древний мерный ритм. Отто сам не понимал, почему все его существо подчиняется этому ритму, но он притоптывал в такт и выдыхал под бой барабанов.       И тек.       Для своего альфы.       Харззу от заполнившего хижину аромата повело. Больше всего все это походило на течку – но Отто точно говорил, что до нее еще далеко. Что было в плясках чокнутых баб, что они тут вдвоем – половозрелые, вполне удовлетворенные – сейчас сходят с ума?       Воздух казался лишним – альфа втянул пряный горьковатый запах своего омеги, глубоко, чтобы пропитаться им. Выдыхать не хотелось.       Но омега дернул его на себя – прямо с размаху, нетерпеливо, будто сам только что действительно из боя, как те, что сейчас сплелись друг с другом у костра…       Это было оглушающе, каждое движение в такт барабанам, древнему ритму самого темного желания любого мыслящего существа. И во тьме, жаре похоти зарождалось великое, чудесное и чистое, как золотой самородок в глубине земных недр.       В них слишком много от зверей – особенно в морфе, чья прародительница сейчас мигнула изумрудным глазом. Одобрительно так, щурясь. Ее дети забыли природную страсть, без мыслей, без чувств, когда движет только инстинкт. Ей нравилось то, что происходило на острове, ей нравилось то, что в этом участвовал один из ее сыновей. Ну и что с того, что выбрал он себе мягкотелого человека? Люди мало живут, мало помнят, но на удивление забавны… пусть позабавят ее и теперь. И крохотную искорку, что уже давно жила в Отто со времен встречи с Оракулом окрасило яркой зеленью.       А Солнышко звук барабанов вгонял в темный ужас, будто под кожу забралось кровожадное существо и требовало подчинения над его телом – иди, пляши, выбери!       Но Солнышко выворачивался из пут и грыз веревку, что стянула его руки, мотал головой, пытаясь боднуть удерживающие его руки, и глухо выл, из глаз текли бессильные слезы.       Проклятая старуха с молодым голосом привязала его к остовному столбу хижины. И как! Нараспашку, прикрутив руки над головой, разведя ноги, связав щиколотки и бедра – выставив его всего на посмешище.       Опоила какой-то дрянью, от которой моментально загорелись уши и щеки, а из головы вымыло все мысли. И жар…       Жар течки нахлынул болезненно ярко, без привычных мягких волн, когда еще можно успеть спрятаться ото всех и засунуть в себя дилдо побольше. Или альфу.       Эта ведьма сделала иначе. Она пустила в хижину бет и те сели рядом, гладили его, целовали, всунули в промежность что-то твердое – заскребло внутри.       Солнышко выл.       Беты смотрели на него абсолютно трезвыми глазами и спрашивали: хочет ли он детей?       Солнышко хотел.       Беты гладили его поощрительно и спрашивали: хочет ли он выбрать судьбу своему ребенку?        Солнышко хотел. Ему хватило примеров своей и братовой жизни, чтобы мечтать об иной судьбе своим детям.       Беты ласково пропихивали ему внутрь царапающуюся штуковину – и та будто становилась больше, длиннее, раздавалась и… шевелилась. Трогала что-то у Солнышко в утробе и он заходился новым криком-воем.       Беты спрашивали: умеет ли Солнышко терпеть боль?       И Солнышко закрывал глаза, не в силах согласиться.       И она пришла. Внутри раскрылось что-то, просто разорвало его надвое, казалось, у него нет ничего ниже живота – и Солнышко боялся глянуть вниз, боясь увидеть кровавую кашу вместо паха и бедер.       Тварь внутри не успокаивалась, шевелилась и чавкала, запуская в Солнышко все глубже отростки-щупальца, проникая в самые вены, вспучилось черное даже на руках – прямо под кожей ползло к голове, глазам. Или ему уже просто мерещилось?       Солнышко отключился.       Что-то прохладное коснулось его губ – и потекло в сухую глотку, даря удовольствие несравнимое ни с чем. Он пил жадно, гася пожар в груди, пока не закашлялся.       Открыл заслезившиеся глаза – огляделся. Ничего не напоминало о вчерашнем кошмаре. Бабка сидела рядом и держала в руках кружку.       Солнышко шарахнулся от нее, и тут же сжался – страшась почувствовать боль. Но она не пришла.       Он оглядел себя внимательнее – опухли руки. Живот опал, будто в нем вообще не было внутренностей. Солнышко скинул простынь, что укрывала его ноги и замер.       Ноги были туго перемотаны но вполне обычны – двигались, не болели. Вот только почему-то стали очень тонкими.       - Что…что это значит? – голос сипел. Вчера он все-таки сорвал его.       - Одна тварь пожрала в тебе другую, - ответила старуха. – Хочешь полюбоваться? Солнышко кивнул.       Уже знакомые две беты подхватили его под руки – Солнышко рефлекторно от них шарахнулся – но девы были ловчее. Или опытнее.       Если тут всегда так лечат, то не мудрено, что лекарки больше на вышибал похожи.       Солнышко вытащили на улицу, где стояло два кувшина. Один был прикрыт крышкой, а во втором что-то хлюпало. Холодея, омега туда заглянул и отшатнулся – то самое, черное, что пыталось его вчера сожрать, деловито булькало в кувшине.       - Он спас тебя. Ты пробудил его своей болью, накормил кровью, и связал с собой своей болезнью. Больше тебе ничего не угрожает, пока Страж с тобой. Ни одно проклятие больше не коснется ни тебя, ни твоих детей. Теперь ты сможешь родить.       Пауза затянулась, а старуха смотрела на него и будто чего-то ждала.       - В твоих словах чувствуется «но», Старейшая, - выдавил Солнышко глухо. Та отвратительно рассмеялась.       - «Но» действительно есть. Теперь он твой. И ты должен об этом помнить.       Тварь из кувшина будто только того и ждала – напружинилась и кинулась со смачным чваком на Солнышко. Облепила его руку и… из черной стала нежно-перламутровой, едва мерцающей и будто бы потеплела.       Солнышко смотрел на аморфное тело, отсутствие какой-либо формы, прорезь чего-то, смутно напоминающего рот – и боролся с тошнотой.       И все же не выдержал. Его вывернуло желчью прямо под ноги.       Когда продышался и все же стряхнул любвеобильную тварь назад в кувшин, он спросил:       - Она что-то сожрала во мне. Что?       - Родовое проклятие. Давнее, на крови. И думаю, нечто подобное носил в себе и твой старший брат, но…       Старуха ласково глянула на чернильное месиво в кувшине.       - Ему давно уже помог папочка этого малыша.       Солнышко передернуло. Брат тоже сталкивался с Этим?!        - Родовое проклятие? На нас? – переспросил Отто, разглядывая новое Солнышкино увлечение. Кувшин с удивительно знакомой тварью внутри, только помельче. – А это у тебя откуда?       Исхудавший и резко подурневший Солнышко дернул острым плечом – не важно – и насупился.       - Ты понимаешь, что кто-то в нашем детстве отдал жизнь, чтобы проклясть? И это был кто-то близкий, имеющий на это право крови! Родовое проклятие может наложить только родственник!       Отто кивнул раздумчиво и мягко. Привлек брата к себе – с острой жалостью ощутил его худобу.       - Успокойся. Нам ничего уже не угрожает, благодаря… - косой взгляд на кувшин – неким морфам. А вот что делать дальше, мы решим, когда ты вернешься в форму. Тебе явно требуется отдых.       - Я не останусь здесь! – взвыл Солнышко, задрожав. – Брат, пожалуйста, отпусти меня на корабль подальше от этих… этих!       - Сук? – подсказал любезно Харзза. Ему остров тоже остро не нравился. Не привык он, что омеги звереют и набрасываются на него под бой барабанов. Даже если набрасывается его муж.       Харзза конечно получил ни с чем несравнимое удовольствие этой ночью, но чувствовать себя безвольной тварью, что может только совокупляться… Он постарается об этом не вспоминать.       Цивилизация на то и нужна морфам, чтобы отличаться от животных. А что тот образ его озверевшего омеги теперь будет преследовать в горячих снах… одним сном больше.       - Ты еще слаб, брат, - мягко решил Отто. – Мы здесь останемся еще на два дня. Будешь жить здесь, с нами и за тобой присмотрит Харзза.       Отто прищурился на мужа выразительно, и тот не стал препираться вслух, но взглядом пообещал, что разговор еще не окончен.       Солнышко угомонился – устал, наелся и уснул, прижимая к себе руку Харззы. Тот удивленно смотрел на юного омегу и не мог поверить, что двое столь непохожих внешне омеги, могут быть почти копией друг друга внутренне.       - Он похож на тебя, - тихонько поделился Харзза своим открытием.       Отто огладил ласково брата по солнечным волосам и грустно вздохнул:       - Слишком похож. Сейчас он в самой страшной поре.        И пояснил на удивленный взгляд мужа:       - Он будет мстить.