Звуки музыки

От автора: Вот оно, наслаждайтесь))))) Чувства – те, которые он испытывал сейчас к Куросаки – казались какими-то гротескно-неправильными. Одно их наличие уже выводило Сексту из себя. Будь проклят Айзен с его Хогиоку, Урахара и иже с ними. Это все по их вине. Где это видано – делать арранкара похожим на человека. Хреновы экспериментаторы. Дать силу и в тоже время дать слабость. Барраган их подери, даже Секста сделал бы лучше! Тем не менее, факт оставался фактом – желание превзойти каким-то непонятным образом превратилось в желание обладать. Тем более, что бывший шинигами мозолил ему глаза теперь чуть ли не каждый день. Гриммджо понимал, почему – Куросаки видел в нем единственного, кто хоть как-то связывал его с прошлым. А точнее, не боялся про него напоминать. Секста был своего рода отдушиной – ведь друзья, такие педантично и противно заботливые, старались оградить Ичиго от «потрясений». Такие слова, как «пустой» или «реяцу» вообще были под запретом. Неужто они не видят, что таким обращением с Куросаки, словно с душевнобольным, которого нельзя волновать, делают только хуже? Нет, они лишь почему-то все слепо и свято верили, что «так будет лучше». А Куросаки находил спасение у него, Гриммджо, дома. Вся квартира просто пропахла им. Эта дикая смесь солнца, шоколада и странной штуки под названием «шампунь» сводила Сексту с ума. Бесила и возбуждала одновременно. Арранкар не понимал, что происходит. Нет, естественно, понятие сексуального влечения было ему знакомо – но к человеку?.. И тем более, к Куросаки? Это казалось настолько неправдоподобным, как… как если бы Улькиорра в стрингах танцевал джигу! Вот черт! Сдуру представил! Гриммджо брезгливо простонал что-то невразумительное. — Ты чего? – удивился Ичиго, отхлебывая чай. — Ничего, — отмахнулся Секста и покосился на керамическую чашку,— и как вы, люди, пьете эту гадость? — Гадость? – не понял Ичиго,— чай, что ли? Тебе он так не нравится? — Айзен нас этой дрянью на каждом собрании опаивал! Куросаки тихо засмеялся. Гриммджо задумчиво пожевал какую-то печеньку, что в изобилии приносил сюда рыжик. Если раньше Секста чувствовал исходящее от Ичиго беспокойство, сомнение… даже страх, то сейчас он ничего, кроме тепла, не ощущал… Честно сказать, арранкар впервые в жизни терялся в догадках – то ли это он нюх потерял, то ли Куросаки – здравый смысл. Доверять Эспаде, пусть даже и бывшей, было, по мнению Гриммджо, верхом безрассудства. Но Ичиго доверял. И доверялся. Наивный дурак. Гриммджо вовсе не отказался от мести за свое поражение в Хуеко-Мундо. Он просто… просто отложил ее на время. По правде сказать, Ичиго тоже не был любителем почаевничать. Просто… Просто, утыкаясь в чашку, было легче избежать взгляда Гриммджо. Порой Куросаки казалось, что если бы не гигай, Секста бы его сожрал. По крайней мере, взгляд у того был постоянно какой-то… голодный. Но даже играя в такие опасные игры с диким котом, Ичиго получал такой заряд энергии, как если бы потренировался с кем-нибудь из капитанов. Это не было реяцу, нет. Это было просто чувство. Ощущение того, что он жив. Гриммджо, живое напоминание об ушедшем, сидел прямо перед ним. Призрак из прошлого. Дикий, необузданный зверь, которого невозможно понять. Враг, которого он сначала победил, а потом спас. Враг, который даже в гигае мог легко его придушить. Но почему-то этого не делавший. И почему-то… Почему-то сейчас Ичиго было с ним теплее и лучше, чем со всеми друзьями, вместе взятыми. Как заправский наркоман, Ичиго подсел на это чувство, а потому и докучал Сексте своим присутствием. — Эй, Гримм, а как ты… Секста поперхнулся: — К-как ты меня назвал?! Куросаки смутился: — Не нравится? Просто Гриммджо каждый раз произносить… — Да называй как хочешь,— поспешно буркнул Секста,— мне до голубой звезды. Черт его побери, этого Куросаки. И двух недель не прошло, а он с ним уже фамильярничать начал. Ха… Гримм, значит… … — Ты долго еще будешь тут торчать, придурок? – зевнул Секста, кивая на стремительно уходящее за горизонт солнце. — Мешаюсь? – усмехнулся Ичиго. — Да,— хмыкнул Гриммджо,— может, у меня тут по ночам бордель! А твоя неокрепшая, детская психика может такого не выдержать. Брысь отсюда, а то папочка заволнуется! — Да пошел ты,— мирно отозвался рыжик. — Какой ты борзый стал, Куросаки, я прям поражаюсь! – захохотал арранкар. — С кем поведешься… — Ичиго потянулся и подошел к окну,— неохота домой тащиться в такую темень. Мне можно тут остаться? Хо-хо. Как-то уж слишком удачно для него складывается. И неудачно для Ичиго. Гриммджо растянул губы в поистине зверской ухмылке. На свою беду в надвигающихся сумерках Куросаки ее не увидел. Этот маленький бывший шинигами сам нарывается на неприятности. Гриммджо еще раз глубоко вдохнул пьянящий, пропитавший квартиру запах: — Оставайся, коли не боишься. — Не боюсь кошек. Секста ухмыльнулся и прошептал одними губами: — А зря… — Гримм… — Чего тебе? — Скажи… — Ичиго задумчиво посмотрел на сияющую белым луну,— ты можешь выходить из гигая? Ну, по собственной воле? Секста насторожился: — А тебе-то что? — Я хотел попросить… — Куросаки повернулся к нему и Гриммджо обожгло тягучей грустью в глазах бывшего шинигами,— в общем… Можешь сейчас выйти из гигая? — Зачем? – Секста отставил в сторону банку с пивом,— ты же все равно меня не увидишь. — Ну… понимаешь,— замялся Ичиго,— ведь слышать «духов» могут и обычные люди, не обладающие реяцу. Даже видеть иногда. Когда ушла моя сила, я уже не мог видеть ни пустых, ни шинигами. И слышать не мог. Если бы я просто стал человеком, то по идее, так не должно было быть – что-то я все равно должен был чувствовать. Тем более, что вокруг моих друзей куча всякого всегда крутится. А если я этого не чувствую, то… То либо от меня очень умело уводят всю реяцу, либо мои ощущения что-то блокирует. Понимаешь? — Понимаю,— отчего-то у Сексты пересохло во рту,— а от меня-то ты что хочешь? — Проверить хочу,— тяжело вздохнул рыжик,— я же не могу подойти и поймать за шкирку пустого, чтобы на нем можно было поэксперементировать. К тому же, с твоим уровнем реяцу… — Все, понял я, понял,— Гриммджо встал, разминая запястья. Через несколько секунд на пол упало бездыханное тело. Куросаки проводил взглядом траекторию его полета и бездумно уставился в темноту – туда, где стоял сейчас Секста. — Гримм? – Ичиго помотал головой,— скажи что-нибудь. — Терпеть тебя не могу, Куросаки. Убил бы с удовольствием. А еще лучше бы изнасиловал. Рыжик недоумевающе приподнял бровь. — Не слышишь? Черт. — Мммм… — простонал Ичиго, потирая виски,— я… какой-то гул в ушах… подойди поближе. Или крикни погромче. Гул в ушах? Секста задумчиво почесал подбородок. Значит, что-то он все-таки слышит. Печать на ремне внезапно завибрировала. От неожиданности Гриммджо подпрыгнул, задев ногой стул, отчего тот с жутким грохотом повалился на пол. Ичиго отшатнулся так, словно на него рушился небоскреб. — Гримм??! Что случилось?! Одному в темноте Куросаки было не по себе. Казалось, что он пришел в дом с полтергейстом. Который любит валять стулья. — Куросаки, не ори! – гаркнул Секста, потирая ушибленную ногу. — Не ору,— машинально ответил тот. Только спустя несколько секунд они поняли, что услышали друг друга. — Куросаки! — Черт,— Ичиго поковырялся в ухе,— у меня такое впечатление, что я по телефону с Аляской разговариваю. Гриммджо тронул печать. Та была теплой и едва заметно подрагивала. Что это? Стоп, а если… Арранкар подошел ближе: — Куросаки? – мотание головы в ответ. Еще ближе. «Куросаки?» Ичиго замирает, прислушиваясь к воздуху. А ближе уже некуда – Секста и так стоит, чуть ли не прижавшись к бывшему шинигами. Впрочем, почему бы и нет? В голове Сексты зреет план, не предвещающий рыжику ничего хорошего. Да, и еще одно – чтобы тебя услышали, вовсе не обязательно орать. Гораздо действеннее — это… — Куросаки? – шепчут губы у самого уха парня; шепчут, срываясь на свист,— слышишь меня? Шоколадные глаза расширяются от изумления, а на губах расплывается глупая улыбка: — Я тебя слышу! — Отлично, Куросаки,— все так же шепчут прямо в ухо,— а не видишь? — Нет… — Куросаки на секунду задумался, а потом вдруг протянул вперед руку – туда, откуда слышался голос. Гриммджо словно прошибло током, когда тонкие пальцы, зарываясь в волосы, скользнули к его затылку. Потом несмело ощупали выступы костяной маски, ушли куда-то на шею… — Я тебя не только слышу,— Ичиго искренне радовался, словно ребенок,— я тебя еще и ощущаю. За ушком не почесать? И сам же рассмеялся своей шутке. А Гриммджо вот было не до смеха. Тело напряглось, словно в пустыне Хуэко-Мундо, готовое к прыжку. Внутри разворачивался, сверкая клыками, Голод. Еще одно движение этих пальцев, еще только одно – и Ичиго сегодня уже не уйдет домой. И завтра. И послезавтра. Так просто хищник свою добычу уже не отпустит. Все, хватит! Гриммджо поймал ладонь Ичиго где-то у своей щеки. Вдохнул запах. Рыжик дернулся, ощущая движение воздуха на своей коже, и как-то затравленно пролепетал: — Гриммджо?.. — Эй, Куросаки… — глаза арранкара сужаются и горят в темноте синим огнем – Куросаки даже кажется, что он видит его блики. Горячий, чуть шершавый, язык проводит по пальцам, спускается на ладонь, прощупывая на ней малейшие линии,— а ты вообще догадывался, как я тебя хочу?.. Ичиго настолько шокирован, что только хлопает ресницами, с ужасом вглядываясь в черноту ночи. В тень, где все это время прячется Зверь. От макушки до пяток проходят покалывающие горячие волны. Кажется, что пол сделан из карамели, и под воздействием этого жара, ноги к нему просто прикипели. Гриммджо поудобнее перехватывает его руку и дергает на себя. Парень не удерживается, оказываясь в объятиях Сексты. Темнота все же играет коту на руку — Ичиго его не видит, но чувствует. Может представить его. Вспомнить его. Заново узнать его. От этого ощущения еще острее, запахи еще соблазнительнее. Когда Ичиго кидают на широкий диван, он словно возвращается к реальности. Шипит злобно и уничижительно: — Отпустил меня, ты, извращенец херов! Гриммджо не отвечает, лишь обжигает дыханием его щеку. Наваливается всем телом, заводит за голову цепко схваченные запястья. Как ни страшно это сознавать, но Ичиго понимает, что Секста сильнее. Гораздо, гораздо сильнее. — Отпусти… — голос звучит уже умоляюще и режет Гриммджо без ножа. Тот уже жалеет о своей поспешности, но остановиться – выше его арранкарских сил. Можно лишь чуть замедлить движение… Секста тянется вперед, просовывает руку под шею дрожащего под ним парня, прижимает к себе. Ичиго, кажется, удивлен. Дыхание все еще срывается на хрип, но ужаса Гриммджо уже не чувствует. Нужно что-то сказать. Люди – странные существа. Они реагируют на слова. Злятся за слова. Любят за слова. Боятся и успокаиваются благодаря словам. Но арранкары не умеют оперировать этими разнообразными словами – не обучены. — Ичиго… — все, что смог сказать парню Секста,— Ичиго. Рыжик замер. Гриммджо никогда до этого не называл его по имени. Он всегда был для него Куросаки. Поцелуй в шею получился на удивление нежным. Ичиго вздрогнул, упираясь руками в грудь арранкара. Но сопротивление уже ни в какое сравнение не идет с напором. Огненные волны вздыбились, собираясь к эпицентру, и зависли где-то в животе. Шершавый язык пробирается к ключице, огибает выступающую косточку, щекочет кожу. Правая ладонь забирается под футболку, скользит по спине, мягко пересчитывая все позвонки. Коленом Гриммджо раздвигает ноги Ичиго, трется, заставляя того вздрагивать от неожиданно приятных ощущений. Ичиго оглушен, ошарашен и потому совершенно не сопротивляется, когда арранкар поднимает его и усаживает к себе на колени. Ичиго видит его глаза – лазурные, внимательные и испускающие дикое, всепоглощающее желание. Видит или это ему кажется? Сейчас уже неважно. С него стягивают футболку и та летит на пол. Ичиго провожает ее слегка расфокусированным взглядом. Парень подчиняется – едва ли не впервые в своей жизни – медленно тает под умелыми руками. Вздрагивает, когда пальцы задевают напрягшийся живот. От арранкара пахнет теплом и немного – пивом. Тем не менее, этот запах успокаивает. Чужие горячие губы скользят по коже, целуют волосы, уши, нос, не касаясь почему-то его собственных губ. Ичиго кажется это вопиюще несправедливым, а потому, отбросив окончательно все рамки, он сам ищет их. И находит. Гриммджо врывается в его рот дико, с напором, как истинный хищник – стараясь завладеть всем и сразу. В ушах у Куросаки звенит, дыхание кончается. Краснея, он смотрит в гипнотизирующие синие глаза, ловит ладонями лицо арранкара, пытаясь ощупать, запомнить. Прижимается всем телом. И чувствует, как срывается на рык Гриммджо, больно закусывая кожу на шее парня. Ичиго боится. Ичиго не может не бояться того, что должно произойти. Он чувствует, как напряжен арранкар, и как возбужден он сам. А еще он знает – Сексте хочется его до безумия, до дрожи, но он сдерживает себя. Чтобы ненароком не ранить, не разорвать в порыве животной страсти. — Эй, Ичиго… — выдыхают около его губ,— уверен? Сил ответить не хватает. Заливаясь краской, Куросаки сначала закрывает глаза, потом склоняется ниже и Гриммджо кожей чувствует утвердительный кивок его головы. Крышу срывает окончательно – равно как и остатки одежды. Взять все, жестко, быстро – единственное желание. Но арранкар давит его, рубит на корню и нежно придерживает, гладит по голове и плечам, когда Ичиго кусает его руки, заходится в крике от нахлынувшей волны боли и наслаждения. Секста жадно целует и в этом поцелуе чувствуется метка – «мое и только мое»… Ногти мальчишки тщетно скребут по спине арранкара, царапая, добавляя к остроте ощущений. Губы шепчут что-то нечленораздельное, непонятное, но шепчут – ему, Гриммджо. Глаза, потемневшие, влажные от слез, смотрят и… видят. Смотрят слишком осознанно, чтобы можно было в этом сомневаться. Но удивляться и выяснять нет времени и желания… Гриммджо рычит, вгрызаясь в плечо Куросаки, и сознание ослепляет вспышка. Такая мощная, что кружится голова и звенит в ушах. Звенит так странно и мелодично. Словно… Арранкар приходит в себя раньше и с изумлением наблюдает, как опутывают бьющееся под ним в оргазме тело тонкие нити. Что за… реяцу??! Нити дрожат и плавятся, взрываясь облачками хрустального звона. И как отчаянно мерцает, резонируя с ними, так непредусмотрительно отброшенная в сторону печать...